Но все относительно. Сами хозяева усадьбы считали, что живут очень скромно: ведь в доме не было роскоши.
А Наде казалось удивительным, что старинные вещи, которым место разве в музее, тут были предметами обихода. На кресло, обитое вишневым бархатом, с подлокотниками в виде львиных морд можно сесть. Из чашечки-наперстка — пить кофе. В огромную, сказочно прекрасную фарфоровую вазу (на голубом фоне чайные розы) — поставить букет полевых ромашек.
И совершенно неотразимо пленил ее монументальный черный резной шкаф с фолиантами в кожаных переплетах, с многотомной, тисненной по корешкам золотом энциклопедией Брокгауза и Ефрона, с множеством русских и иностранных книг и с комплектами периодических изданий на нижних полках, закрытых не стеклом, а тяжелыми, тоже в сплошной резьбе, дверцами.
Конечно, в первую очередь пугающе влекли именно книги. Но и сам шкаф был как овеществленное заколдованное царство; казалось, отмыкать его надо не ключом, а волшебным кольцом или магическими словами: «Сезам, отворись!»
Тут я прерываю Надежду Федоровну. Я рассказываю ей, что часть обстановки дома Эртеля передана после Отечественной войны воронежской писательской организации. Резной шкаф и кресло стоят в редакции нашего журнала, тут же и голубая ваза, а у окна лепится в своей причудливой изогнутой деревянной оправе стеклянная горка, только теперь в ней не кофейный сервиз, а рукописи.
Если Надежда Федоровна собирается в Воронеж, может, ей захочется оживить уголок минувшего, представить его зримо.
Нет, она не хочет. Говорит, что антикварное кресло и горка, вероятно, выглядят уродцами на фоне полированных плоскостей современной мебели. И даже тот, некогда поразивший ее воображение книжный шкаф вряд ли предстанет перед ней вместилищем несметных сокровищ, а вдруг да обернется безнадежно старомодной рухлядью. И что-то будет утрачено невозвратно. Вот если бы восстановить все в Эртелеве... Должно быть, она права. Все исполнено непреходящей прелести на своем месте.
Она возвращается в прошлое.
Было в этом доме, таком непохожем на жилище ее семьи, и то, что роднило их. Музыка. Лиза садилась за рояль. И входил в залу Бетховен в своем трагическом величии, и романтик Моцарт. А в иной вечер из-под пальцев Марии Васильевны рвались упоительные вальсы Штрауса, и девушки танцевали друг с другом, беспечно радостные, безотчетно счастливые.
Нравилось Наде одной бродить по парку.
— В конце главной аллеи...
— ...уйдя в землю могучими корнями, — продолжаю я за нее, будто мысленно читаю по книге, — раскинув шатер ветвей, стоял богатырь дуб. Случалось, после сильного дождя выпадало такое утро, когда сад был полон тумана. Туман хлопьями висел на деревьях, оседал росой на дремучую траву. Тогда казалось, что тут само лукоморье...
— Верно, верно, откуда ты это знаешь? — удивляется Надежда Федоровна. — Разве я тебе уже рассказывала?
— Нет, так это мне виделось самой.
Ведь усадьбу Эртеля в 1940 году Советское правительство отдало писателям. Там был Дом творчества. Жаль, что недолго. Всего год до войны и пять лет после войны.
Я рассказываю Надежде Федоровне, как любил Эртелево Константин Георгиевич Паустовский. Он легенду о том дубе приводит в одном рассказе.
Вспоминает Надежда Федоровна о крестьянском театре в селе Никольском. Создал его врач Соколов, замужем за которым была родная сестра Станиславского. И Станиславский приезжал сюда. Лиза тоже принимала участие в спектаклях, но позднее.
Обеим нам с Надеждой Федоровной интересно, что наши воспоминания скрещиваются, мои словно бы продолжают ее, дополняют во времени.
Театр-то никольский живет! В сорок девятом году колхозники ставили одноактную пьесу Паустовского, мы вместе с Константином Георгиевичем были на «премьере». Правда, тогда театр держался на одном энтузиазме самодеятельных актеров. Какая уж там система Станиславского... Играли как бог на душу положит. А вот теперь этому крестьянскому театру присвоено имя народного.
— Давно не была в деревне... Возраст, болезни... — грустит Надежда Федоровна. — И почему-то близкое по времени расплывчато, а старое как гравюра на дереве: резко, четко, без полутонов.
Надя читала «Записки степняка» Эртеля. Там, в Малой Приваловке, маячил перед ней горемычный Поплешка, забитый, униженный, ограбленный мирскими захребетниками. И все, кто строил свое благополучие на труде обездоленной бедноты.
Но пути борьбы со злом были неосмысленны, а служение народу виделось прежде всего в его просвещении. Надя стала, как и Лиза, сельской учительницей.