Группе, где училась Надя, было дано сочинение на так называемую свободную тему. Нужно было написать, какая из недавно прочитанных книг произвела самое сильное впечатление. И конечно, почему.
Надя написала о повести Марии Зик «На горных вершинах». Преподаватель отметил это сочинение, меньше всего перелагающее содержание книги, но исполненное раздумий о смысле жизни, о призвании, о нравственном долге.
Книга датской писательницы была в библиотеке института, и некоторые студенты ее читали. Другие судили только по сочинению, но тем не менее возникла дискуссия, не вместившаяся в рамки академического времени. Она выплеснулась из аудитории, растеклась ручейками.
Во время прогулки в молодежной компании Иван Карпович услышал кусочек неоконченного спора.
Хорошенький и, должно быть, стыдящийся этой своей «непролетарской» красивости юноша обрушивал на писательницу, а еще больше на Надю тяжкие обвинения. Утверждал, что повесть «На горных вершинах» — в русском переводе «Пастор горных высот» — идеализирует служителя культа, сеет религиозный дурман, мистику, аскетизм, фанатизм. Делал категорический вывод: книга вредная. Кто не уразумел этого — лишен политического чутья.
Надя возражала. Религиозную сторону произведения можно начисто отбросить, представить главного героя не пастором, а, скажем, учителем или врачом на далекой северной окраине, человеком, самозабвенно преданным своему делу.
В спор вмешалась еще одна студентка. Зачем же, мол, понадобилось невесте разрывать помолвку? Пусть бы она ехала с мужем, помогала ему, делила с ним все тяготы и невзгоды.
Надя ответила не сразу. Ну, а если допустить, что это ученый, исследователь, даже фанатик, но в лучшем смысле? Если ему во время величайшего напряжения творческих сил надо быть только наедине с самим собой и своим делом? А невеста, жена последовала за ним. Тогда одно из двух. Или он, поглощенный безмерным трудом, перестает замечать ту, что рядом, и ее дни тянутся безрадостно. Или женщина, отстаивая свое место в его жизни, одерживает победу. Но... за счет его несостоявшихся открытий, неисполненных дел, недостигнутых вершин. Невеста пастора поняла это. Она решила не быть преградой на пути его призвания. В книге сказано: не быть «соперницей бога», но уже условились иметь в виду не религию, а, скажем, науку или искусство.
— Но ведь она все же приехала к Хальфдану через тринадцать лет! — воскликнула звонкоголосая студентка. И с простодушным житейским практицизмом: — Ты представляешь, Надя, сколько ей стукнуло? Тридцать три! У нее же морщинки прорезались возле глаз и губ! Он мог не захотеть ее такую. Что ты об этом думаешь?
— Такой человек, как Хальфдан Сварте, просто не заметил бы этих морщинок или полюбил бы ее за них еще больше!
— А ты сама смогла бы ради его «горных вершин»... Смогла бы ты ждать столько?
— Хоть всю жизнь! — вырвалось у Нади. Вырвалось не в горячности спора, не из чувства противоречия, а естественно, как дыхание, как ответ самой себе на глубоко личные, сокровенные мысли.
— Тогда ты бесплотный дух, идеальный тип! Сольвейг! — захлебываясь, тараторила подруга. — А мы живые, земные женщины. Если мы полюбим, нам давай нашего милого сейчас, а не через тринадцать лет!
Что ж, может, последнее слово за ней? За этой поборницей здравого смысла?
Надя молчит. Но почему-то молчат и другие, даже тот, непримиримый юноша. Значит, еще не все до конца додумано...
А Иван Карпович молчит по-особому. Он с самого начала полемики притих, растворился среди всех, ничем себя не выдавая, чтобы не вспугнуть запальчивые, искренние молодые голоса.
Когда уже остались вдвоем, когда проводил Надю до дома, у ее калитки попросил:
— Покажите мне ваше сочинение.
Надя испугалась:
— Что вы, зачем? Там все так наивно. Возьмите лучше книгу. Она у меня. Я сейчас...
В ту же ночь Иван Карпович, не отрываясь, прочитал повесть Марии Зик. Некоторые места вызвали в нем досаду. Особенно патетика. Но эти явные издержки не разрушали главного — светлого и прекрасного.
Автор нигде не упомянул имя девушки. Быть может, эта безымянность несла в себе особый смысл. Вполне индивидуальный, убедительный в своей жизненности образ становился обобщением. Угадывалось, что сокровища этой женской натуры не безраздельная ее собственность: вглядись пристальней, и ты найдешь их в душе своей любимой.
— Да ведь это же ты! — твердил себе Иван Карпович с чувством, которое он, боясь как огня сентиментальности, не решился бы определить точным словом.
Ему еще многое предстояло открыть в себе, незнаемое, не бывшее раньше, совсем новое и неожиданное. Сейчас поразительным было совпадение его самой главной мысли, самого глубинного ощущения с тем, что некогда понял, пережил и высказал на другом краю мира тот, другой, чужой и чуждый ему человек.