— Вот и сделай, — резко оборвал его Вальтер и, толкнув в кресло, положил руки на подлокотники, тяжело навис над сжавшимся как котенок Женькой. — Сделай. К тому же для тебя это не менее важно.
— Почему это?
— Почему? Ты и этого не хочешь попять? — Вальтер выдвинул ящик стола и, достав сколотые скрепкой ксерокопии Женькиных «векселей», перелистывая их, стал щелкать костяшками допотопных счетов. — Посмотри.
Женька, криво улыбаясь, подошел к столу, взглянул на итог… и ахнул:
— Не может быть!
— Проверь, — не обиделся Вальтер.
Женька мотнул головой, пытаясь сбросить с лица эту кривую улыбку, которой ему было стыдно.
— Неужели так много?
— Да не так уж много для человека с хорошей памятью. Вспомни: шестого марта, весенний вечор, ресторан «Седьмая верста», второй столик от эстрады, зажигалка… И ты не только разделаешься с долгом чести, но и оставишь кое-что для себя. И сможешь стать счастливым обладателем почти недоступной Вики.
— Нет, — с трудом выговорил Женька. — Я не могу. Это нечестно.
— А что честно? — визгливо заорал, сорвавшись, Вальтер. — Что честно? Брать деньги у любовника мамочки и проигрывать их в карты? Оплачивать своих… девок из моего кармана? Делать долги, зная, что отдавать их не с чего? Это честно? Это благородно? Негодяй!
— Не ругайтесь, — тихо, по твердо сказал Женька, вдруг собравшийся от его истеричного крика. — Все равно я не могу. Я отдам вам деньги, подождите только, я заработаю и отдам. Продам магнитофон, еще что-нибудь. Не бойтесь… Но этого — не могу.
Вальтер вдруг обмяк и добродушно рассмеялся. По лицу его побежали от глаз веселые морщинки. Он смеялся все громче и неудержимее, сбрасывая мизинцем слезу со щеки.
— Ах, черт возьми его совсем! Узнаю гусара! Молодец, Жека! Горжусь тобой. Ты нрав — честь превыше всего, особенно и шип бессовестный и бессердечный в своей безнравственности век. Это не женщина: честь можно продать, но потом ни за какие деньги ее не выкупишь. Только постарайся избавиться от своей старомодной наивности и доверчивости, вообще свойственной благородным русским людям. Неужели ты всерьез мне поверил? Нет, милый князь, это была просто жестокая, но необходимая проверка на честность. Я хочу поручить тебе весьма щепетильное дело и теперь знаю — тебе его можно доверить.
ГЛАВА 4
После разговора с Вальтером у Женьки была первая в жизни бессонница. Его даже не так напугало предложение адвоката лжесвидетельствовать перед законом, доверенным лицом которого тот являлся, и огромная задолженная ему сумма, как резкая перемена в обращении. Только что мягкие и заботливые руки тетешкали его как дитя и вдруг, превратившись в жесткие лапы, они сжали ему горло. Женька понимал, что Вальтер теперь не выпустит его, что он лишь на мгновение ослабил хватку, чтобы дать ему перевести дыхание и подумать. Женька понимал и то, что единственная возможность вырваться из этих хищных лап, иметь право навсегда порвать с Вальтером и впредь держаться от него подальше, — это рассчитаться с пим и как можно скорее.
По где взять деньги? Сумма долга огромна. Если даже он продаст кое-что из своих вещей, все равно он не погасит и десятой его части. На Ма рассчитывать тоже не приходится, да и стыдно ей признаваться в глупости и легкомыслии. Хотя вполне возможно, что она одобрительно отнесется и к карточным долгам — это благородно, это хорошо вписывается в ту систему воспитания, которую она наметила для Женьки. Но дальше этого дело не пойдет, помочь ему Ма не сможет.
Правда, у нее сохранились кое-какие вещички из прошлого, а где-то в старых чемоданах на антресолях прячется ящичек с дуэльными пистолетами прадеда. Но об этом и думать нельзя. Нельзя лишать Ма последнего утешения.
Где же достать денег? Если даже написать роман, так до гонорара роса очи выест. Да и Вальтер долго ждать не станет, опять какой-нибудь торг начнет. И тогда уже будет еще труднее от него отделаться, тот рано или поздно поставит его на кривую дорожку. На ту самую, которая кончается обычно железными воротами. Это Женька, слава богу, тоже понимал.
Утром, измучившись от бесплодных раздумий, от пустоты и тоски в сердце, Женька вдруг позвонил Маринке. Он не говорил с ней уже, наверное, недели три. И когда ему самому стало плохо, он вдруг пожалел ее и осознал, насколько мерзко вел себя и с каким достоинством, без упреков и жалоб, Маринка отошла в сторону, лишь только почувствовала, что стала ему ненужной. И стыдно, и горько.
— Привет, ясноглазая, — сказал он таким фальшиво бодрым голосом, будто сам себе плюнул в лицо.