— Привет. Что это ты?
— Соскучился, длинноногая и безупречная.
— Женя, не говори больше так…
Он растерялся.
— И про твою топкую талию?
— Про талию особенно. Тем более что у меня теперь ее вовсе нет.
— Что же ты так?
— А это не только я, это и ты…
— Как? — Женька еще ничего не понял, но похолодел.
— Как? — переспросила Маринка. — Как обычно.
— Что ты хочешь сказать?
— Женя, ты, честное слово, как маленький.
— И давно?
— Да тебе-то какая разница? Не волнуйся — я не собираюсь делить с тобой ответственность. И на алименты подавать не буду. И в твой профком не пойду. Не звони мне больше никогда. Пока.
Женька тут же перезвонил. Сначала долго не снимали трубку, а потом загудели частые гудки и гудели все время, пока он звонил. До вечера. А потом опять безнадежный длинные гудки в холодной пустоте телефонной трубки.
Вот и еще один долг. Докатились, Евгений Иванович. Мало того, что вас хотели купить, вы, оказывается, еще и негодяй.
Ма уютно сидела в креслах; колени ее были укрыты любимым мохнатым пледом, поверх которого лежал раскрытый толстый том.
— Ты голоден? Вот яблоки, конфеты. Свари себе кофе, если хочешь. Правда, ни молока, ни сливок нет, но ведь ты все равно пьешь черный. Послушай, как прелестно пишет: «…Сердце его живо и радостно дрогнуло и устремилось навстречу. Казалось, он сам готов был сделать шаги вперед, но… «Нет, — сказал он против воли, неприятным голосом, — по своему обыкновению я не понтирую в собрании. Особливо после такого скверного обода». Шеншин равнодушно удивился, в глазах его сверкнуло недоумение и тут же пропало. Он засмеялся, щелкнул пальцами и, поклонившись кивком, вежливо, но небрежно, отошел назад. Лермонтов едва не сделал шаг ему вслед, покраснел и сильно закусил губу, стиснул перчатку…» Какой тонкий и точный психологизм, Женя! Какая пластика, какое ровное благородство языка!
— А кто это? — Женька с такой силой грыз яблоко, что ему щипало глаза.
— Право, не знаю. Тут нет начала. И конца тоже. Но я люблю такие книги: они будят воображение, дают простор мысли. Да, а как твои успехи у Марины?
— Никак. Мы поссорились. — Женька подбросил вверх конфету и попытался поймать ее открытым ртом. Она больно ударила его по губе и упала на пол.
— Что ты делаешь, Женя! — поморщилась Ма. — Подними ее. И не вздумай съесть. Помиритесь. Вы часто ссоритесь и всегда миритесь.
Нет. На этот раз навсегда.
— Неужели так серьезно?
— Ужасно, — сказал Женька, ползая по полу в поисках конфеты.
— Но бери ее в рот. И не грызи ты так яблоко. Возьми нож. Ну и что будет дальше?
— Переживу, — сказал он спокойно и холодно, снова почувствовав, как щиплет глаза. И понял, что не переживет — такая холодная, яростная тоска разлилась в сердце…
Несколько дней Женька не мог прийти в себя. Из самоуверенного и находчивого молодого человека он превратился в растерянного мальчишку, который нашкодил по глупости и теперь не знает, что делать, как поправить положение, не нанеся ущерба своему самолюбию и гордости, без меры развитых в нем Ма и Вальтером.
Все, что было ясно и прекрасно до этой поры, вдруг обернулось другой и вовсе нежданной стороной — стало страшно, жестоко и грязно.
Но, помучившись, потерзавшись, Женька довольно скоро обрел прежнюю уверенность, нахальство и уважение к себе, утешившись тем, что уж если он так переживает из-за Маринки, если он не уступил Вальтеру, значит, он все-таки честный и хороший человек, ему можно верить, его нельзя не любить.
И не все еще потеряно. Не стреляться же, в самом-то деле. Просто он ошибся по молодости, приобретая жизненный опыт, и нужно только взять себя в руки, побольше работать, чтобы скорее рассчитаться с Вальтером, и настойчиво добиваться восстановления прежних добрых отношений с Маринкой. Она наверняка его любит. А если любит, то простит. Они поженятся, родят, Женька напишет книгу, и все будет хорошо. Еще лучше, чем прежде. Теперь он поумнел, многому научился, на него можно положиться, его можно уважать.
Не откладывая, Женька за традиционным завтраком с Ма выложил ей первую часть своего плана.
— Ма, как ты посмотришь, если мы с Маринкой поженимся?
— Салфетку сложи как следует. И не горбись. В трех, по крайней мере, ситуациях порядочный и воспитанный человек должен держаться прямо: в танце, в седле и под дулом пистолета… А уж за столом — во всяком случае. Что значит — поженимся? И почему с Мариной?
— Что это значит, тебе хорошо известно, Ма. А почему с Маринкой — извини, мне одному решать.