— Вот! — с гордостью сказала она, сдвигая со лба очки и вглядываясь в пожелтевший снимок. — Орден мне вручают.
— А за что орден, тетя Маша? — заинтересовался Женька. — Расскажите, пожалуйста.
— Как за что? За золото. Я ведь радисткой в отряде была партизанском. Вот раз прислали за мной самолет, а паши той порой у немца обоз отбили с ценностями. Все там было: и картины дорогие, и иконы в окладах, ну всякая старинная редкость, и золото. Мы остальное все попрятали — там церковь была, так в подвал снесли и укрыли, а золото надо было в Москву везти — это в первую очередь. На самолеты, на танки. Ох и натерпелась я с ним тогда страху! Девчонка ведь совсем была. Самолет наш в пути подбили, сели мы на какое-то болото, немцы со всех сторон на нас, а я как квочка метаюсь — куда его девать? Растерялась. Миша, летчик мой, пулемет с самолета свинтил, лег под крыло, стреляет по ним, а мне кричит: «Беги, Машка, спасай золото, доставляй нашим!» Потом подальше отполз и самолет зажег, мол, нельзя оставлять, а на это золото мы сто таких построим, ты его только спаси. А я до сих пор все думаю: а людей мы разве на это проклятое золото построим, таких, как Миша? В общем, побежала я, как могла, все оглядывалась и в лесу все стрельбу слышала — сперва с пулемета, а потом — редкую, слабую — из пистолета… Вот… Дальше все пешком шла и по Мише плакала. И золото не оставила. Колясочку детскую по дороге подобрала, брошенную, уложила его, тряпьем прикрыла, так и спасалась.
— А что с летчиком? Погиб?
— Погиб, — вздохнула тетя Маша. — Только после войны уже. Миша из лагеря бежал, нашел меня, и мы поженились, а уж потом, в Москве, после войны его хулиганы зарезали. И я тогда в милицию пошла работать. В МУРе моя фамилия тоже на мраморной доске до сей поры висит.
Разделавшись с крышей и еще раз посетив тетю Машу, чтобы проверить, как начальник ДЭЗ сдержал свое слово, Женька намекнул Федотычу, что нашел хорошую тему и ему нужен творческий отпуск недельки на две. Федотыч неожиданно легко согласился, но дал попутное задание — написать о ходе посевной в районе и взять интервью у передового тракториста, который к тому же разыскал клад золотых монет. Надо сказать, чутье у Федотыча есть. Подозрительный становится к старости, подумал Женька.
Накануне отъезда Женька получил у Вальтера краткий инструктаж.
— Будь осторожен. Но держись в гордом одиночестве, но и не заводи близких знакомств: тебе потребуется часто оставаться одному, а от этих актеров журналисту так просто не отделаться. Не выделяйся, тебя не должны запомнить. Когда найдешь место, где спрятан клад, никаких действий, никакой инициативы. Она в данном случае наказуема.
Собственно говоря, отъезд — это слишком громко. Женька доехал на метро до конечной станции, а потом за десять минут добрался автобусом до места — пансионат находился на самой границе Москвы и области.
Женька вошел на территорию усадьбы через ажурные, но ржавые железные ворота. Слева находился флигелек поздней постройки, где была администрация пансионата. У крыльца две лохматые собаки поднялись и вежливо отошли в сторону.
Женька сдал свою путевку, оформился и получил ключ от номера.
— Подождите минутку, — сказала бухгалтер. — Сейчас дед Витя освободится и проводит вас.
Дед Витя — давно небритый старик с красным носом, в красной нейлоновой куртке и фирменных джинсах, заправленных в кирзовые сапоги, — вышел из кабинета директора и всем подмигнул.
— Втык давал начальник. За это дело, — он щелкнул пальцем по горлу. — То-то мне сегодня собака на сене снилась.
Они вместе вышли на крыльцо.
— Давай закурим, — предложил дед и уточнил: — Твои.
Женька достал сигареты, они сели на ступеньки. Впереди, в конце аллеи, виднелся среди деревьев старый дом. Отсюда он казался новым.
— Я тебя провожу, не бойся, — благодарно ворчал дед Витя. — Все тебе расскажу, по всем объектам проведу — хошь в бильярдную, хошь в библиотеку. А потом мы с тобой пива выпьем. Есть у тебя? Нет? Ну, достанешь. А сейчас вот иди пряменько по аллейке — как раз к заднему подъезду угодишь, там Степановну спросишь, она тебя на этаж введет. А я посижу еще, покурю.
Аллея, обсаженная старыми деревьями, была вымощена мелким красным кирпичом. В конце ее виднелся фонтанчик, построенный в тридцатые, видимо, годы, изображавший собой облупленного мальчика, удушающего в объятиях дельфина, в пасти которого торчала ржавая труба. Здесь аллейка разветвлялась и огибала фонтан широким кругом. Часть его уходила невысоким плавным пандусом под длинный крытый подъезд, тоже с ажурным навесом. Позже Женька понял, что этот круг был сделан, чтобы подавать к дому неповоротливые старинные кареты.