В комнате были еще двое. Один стоял поодаль, опираясь задом на голый подоконник. Лицо его было в тени, плохо видно, только выделялись большие и висячие собачьи уши, и потому оно казалось страшным, как в кошмаре. За его спиной Женька видел в окне купола церкви с крестами и верхушки деревьев вокруг пос.
Другой, худой и жилистый, наклонился близко к Женьке, пристально глядя ему в глаза. Он курил коричневую сигарету, которые так нравились Вике.
— Ну, врубился? — спросил он. Взял Женьку за подбородок и поднял его голову.
Женька промолчал.
— Врубился, — сказал тот, что у окна, ушастый. — Врубился, да не показывает. Хватит придуриваться!
Худой ткнул Женьку сигаретой в щеку. Боли он почти не почувствовал.
— Вот что, парень, будем говорить вежливо, но культурно. Времени у нас мало, а у тебя — еще меньше. Быстренько говори, где товар, который вы брали с Коляхой, умывай морду и мотай отсюда. Все понятно?
Женька кивнул.
— Ну?
— Не знаю…
Худой ударил его по щеке ладонью.
— А говоришь, все понял. Имей в виду, мы не шутим, не играемся с тобой. Народ серьезный. У нас, если что, недолго живут, но долго мучаются. Я могу, например, вырвать тебе печень, — он скрючил пальцы и, как щипцами, ухватил Женьку за бок, под ребром. Женька изогнулся, вскрикнул, в глазах потемнело от боли. — Закрой ему пасть!
Они не называли один другого ни именами, ни кличками. Но прекрасно понимали друг друга. Тот, что стоял у окна, достал из кармана широкий пластырь, с треском оторвал от чего кусок и ловко залепил Женьке рот. Женька изо всех сил, задыхаясь, засопел носом, забитым засохшей кровью.
— Гут? — услышал он. — Вводить?
«Чего они будут вводить?» — с новым страхом подумал Женька и по-детски зажмурился. Потом он услышал неровный стук каблуков и открыл глаза.
Перед ним, с ужасом и жалостью глядя на него, стояла Вика, которую ушастый грубо держал за плечо.
— Ну, теперь скажешь? Или мы будем развлекаться, а ты — смотреть, понял?
Женька отчаянно закивал головой.
Ушастый оттолкнул Вику к стене, подошел к Женьке и сорвал с его рта пластырь. Женька, морщась, облизал окровавленные губы — часть кожи с них осталась на ленте.
— Слушай сюда, парень, — сказал худой. — Очень плохо тебе не будет. Скажи только, где товар и Коляха? И мы отпустим тебя с твоей девкой. Где Коляха?
— Какая Коляха? — закричал Женька. — Честное пионерское, не знаю я никакой Коляхи.
Худой поднес к его лицу кулак. Чуть пониже средней костяшки на нем была слабая татуировка — буква «С» в квадратике, перечеркнутом клеточками, словно решетка в окне. Что-то зашевелилось в Женькиной памяти: тусклый луч фонаря, холод и сырость, скользящая в перчатку рука, на которой — синие буквы «Коля X.». Коля ха. Коляха!
— Не знаю я, где товар и где Коляха. Думаю, оба в одном месте.
Тут он снова получил удар. Но уже не ладонью, а кулаком в зубы, и такой сильный, что упал вместе со стулом. Корчась на полу, Женька, как ни странно, испытывал, кроме дикой злости, еще одно чувство — он очень боялся, что выглядит смешно перед Викой, беспомощно ворочаясь с привязанным к нему стулом.
Она стояла, прижавшись к стене, разметав руки, и что-то пыталась сказать ему глазами. Женьке показалось, что он понял ее. Он попытался увернуться от удара и завизжал:
— Все скажу! Все, что знаю!
Ушастый подхватил его за плечи и рывком поставил стул на ножки.
— Коляха помог мне вскрыть железный ящик и пошел к Вальтеру… — Женька говорил, стараясь не очень шевелить губами.
— Зачем?
— Тот ждал нас в машине, за квартал от места. Нужно было сказать, чтобы подогнал тачку поближе. Товар разный, не очень большой, по очень тяжелый.
— Что там было?
— Все. На любой вкус.
— И рыжье?
— В основном. На миллион по нашим деньгам.
— Дальше.
— Не вернулся Коляха. И Вальтер не пришел.
Они переглянулись.
— А товар где?
— Там же.
— Идиот!
Женька, как ни странно, обиделся.
— Почему? Я его перепрятал. Место падежное. И раз вопрос ставится так, я согласен войти в долю.
— Ишь ты! Деловой!
— Какой есть! — инстинктивно наглел Женька, пытаясь перехватить инициативу. — Без меня век вам товара не видать, и свободы тоже. Отвязывайте!
Они снова переглянулись. Худой достал нож и перерезал веревку.
— Ну, поехали? — спросил Женька, разминая руки.
— Мы-то поедем, — сказал худой, — а она, — он кивнул на Вику, — она останется. Вернее будет.
Ушастый принес мокрое полотенце и бросил его Женьке. Тот осторожно протер лицо.