Довольно цокаю и тянусь к мягким гипнотизирующим полушариям.
— У тебя пятно какое-то, — щурюсь, затем с видом невинного младенца касаюсь шелковистой кожи. — Здесь.
— Егор Алексеевич, детский сад, — фыркает, краснеет и отталкивает ладонь. Еще губу закусывает. Сочную. Как только ягодный сок не потек.
Да, да. Верю, что не ведешься.
Егор Алексеевич Довлатов — я. Высококонцентрированный мудак в теле Аполлона. Будьте внимательнее.
Меня хотят все.
И это не мое личное мнение. Я же не нарцисс.
Научный подход, голое исследование. Будучи образованным человеком, студентом Санкт-Петербургского государственного университета, я привожу статистические данные. Результат опроса показывает, что более ста респондентов в возрасте от восемнадцати до тридцати голосуют за меня.
Вот и очередная жертва моего обаяния скоро падет ниц.
Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. Пушкин хуйни не скажет.
— Актрису напоминаешь, — тяну, затем цепляю рыжий локон.
Медсестричка замирает. Рот приоткрывает. Губы поблескивают от слюны и остатков блеска. Просто ходячая эротическая фантазия.
— Какую?
— Память на имена хреновая, — цыкаю притворно и тяну за ослабевшую руку на себя. — Я тебе сейчас сюжет в подробностях продемонстрирую.
В сторону отлетает хлипкий столик на скрипучих колесиках. На пол валится металлическая посудина с использованными шприцом, иголкой и ниткой. Следом за ними с треском разорванной ткани градом рассыпаются пуговицы.
Медсестричка вскрикивает и обнимает меня за шею. Удачненько упала. Прямо на колени. Ширинка упирается между раздвинутых ног, а нос погружается в манящую ложбинку. Жадно кусаю мягкие полушария, стискиваю до жалобного писка роскошные бедра.
— Его-ор, — возбужденно вздыхает медсестричка.
Дергает за волосы, грозит оставить без скальпа. Настоящая кошка. Тигрица.
— Егор! — раздается сбоку знакомый рык.
Упс.
Медсестричка испуганно взвизгивает, подскакивает на ноги и растерянно оглядывается по сторонам. Судорожно сводит на груди края разорванного халата, пока я недовольно взираю на незваного гостя.
Привет, папочка. Алексей Юрьевич собственной персоной. Плейбой, филантроп и еще с двадцать терминов, которые значат для баб одно: бабки. И этот родитель нежданно вспомнил, что у него сын есть.
А я ведь чуть не умер, между прочим! Пострадал от варварского покушения кокоса.
Мог бы и пораньше приехать.
Опять тискался со своей престарелой невестой. Нет бы, как нормальные олигархи, найти молодую содержанку? С сиськами, ногами от ушей и задницей размером с половину дома. Нет, жениться собирается.
Мое мнение, естественно, никто не спрашивает.
Теперь отец стоит на пороге, пускает пар из носа. Еще немного, и здесь можно строить сауну. А мы в больнице. Никакого уважения к медицине и тяжелораненому сыну. Мне противопоказаны повышенные температуры. Я внимательно слушал!
— Алексей Юрьевич, — лепечет медсестричка, после чего утыкается взглядом в пол. — Я пойду. У меня там пациенты.
Моя несостоявшаяся фантазия исчезает в дверях со скоростью звука. Отец едва успевает набрать в грудь побольше воздуха.
Забираюсь на кушетку с ногами и устраиваю ладони на груди. Поза покойника для особо важных переговоров.
— Ни в какие ворота, — шипит отец, пока я тихонько напеваю марш Шопена. — Егор, прекращай паясничать.
— Такой трах обломал, бать, — вздыхаю обреченно и шмыгаю носом. — Даже не знаю, как тебя прощать.
— Зря не порол тебя в детстве.
— Зря, зря, — крякаю, в наигранном удивлении приподнимаю брови. — А что? Теперь поздно, да? Ой, как обидно-о-о.
— Ключи от машины. Быстро, — сипит отец с плохо скрываемым гневом.
— Начинается. Бать, мы это проходили. Игры, тренировки, вот это вот все. Из нашего домика на общественном транспорте ехать тысячу лет. Ты же не хочешь, чтобы будущая звезда футбола завалила карьеру из-за очереди в маршрутку в каком-нибудь Зажопинске?