Не, тяжело ей будет меня там сыскать. Она-то, поди, в ангелах у престола божьего обретается, а меня-то… черти в пекло потащат. Может, с учётом выслуги лет и личных достоинств, даже в демоны произведут. Наградят. Посмертно…
Не, вряд ли. Там таких… Как генералов в Генштабе. Ну, хоть, старшим над костровыми поставят? Поди, тягу надо отрегулировать, дымоходы почистить, с логистикой у них как? Может, пора уже и на жидкое топливо переходить? Или прямо на природный газ? Как в преисподней с углеводородами? Можно ж и трубу из Газпрома прокинуть. Очень надёжный поставщик — гарантирует до Страшного Суда. И даже дальше, если транзитёры трубу не проковыряют.
Нет, там Любава не найдёт. Тогда уверуем в… в буддизм. А? Нирвана. Карма… Не подходит — свободы нет. Сплошная перд… пердоотперделённость.
Тогда — просто в перерождение.
Мда… тоже не очень. Она себе за это время какого-нибудь другого… С нимбом и крылышками. Такие, знаете ли, километро-сексуалы среди кандидатов в баобабы попадаются! Прям бабаёб… Мда… Дурят девчонкам мóзги…
Когда имеется спектр вариантов — есть пространство для оптимизации. Мышь белая ищет выход в лабиринте. Набитом кайманами. Которые просто мечтают сожрать бедного мышонка.
Увы, ребятки, никто не знает, куда сбываются ваши мечты. В смысле — есть повод вспомнить Беллмана: «Не знаю, как ты вляпался в это дерьмо, но если дальше пойдёшь к цели наилучшим путём…».
Фиг с ним, с наилучшим! Хоть каким-нибудь… Потому что за убийство князя — смерть. Однозначно. Это ж все знают!
А мне «все знают» — не нужно. Тренды, мейнстримы… — интересны, надо в них понимать, ориентироваться. Но живём-то не «вообще», а одну, собственную, личную жизнь. И как она с общими законами, правилами и закономерностями… Какой-то «стрим» — есть, а «мейн» он или не «мейн»… Люди — разные, каждый — уникален, я — особенно.
Что, Ванюша, «вляпался»? — Надо «выляпываться». А как? А… я вижу… три варианта… и ещё три… и, кажется, ещё два…
Отсекаем наиболее кровавые… и рисковые… и чудесные, они же — маловероятные и рояльные… Типа: а тут прискакала американская конница…
Блин! Факеншит! Забыл! Здесь же феодализм! О… а это меняет дело…
Решение о моей казни будет принимать Суздальский князь Андрей Юрьевич Боголюбский. Лично. Сам. Один. Без ансамбля. Как бы это ни было декорировано народными толпами, верховными собраниями и оракулами с пророками. На закон и обычай — ему плевать. Нет, он этим не хвастает, все обычные ритуальные притопы-прихлопы — исполняет, он даже сам себе — так не думает. Но… если бы не его… отмороженность, то и икону бы из Вышгорода не украл, и отца в Киеве не бросил, и прозвище Бешеный — к нему бы не приклеилось.
А уж здесь-то в походе он и вовсе… — царь, бог и самодержец.
Вывод: достаточно промыть мозги одной конкретной личности, и можно оставаться в справке пенсионного фонда. В смысле — «в числе живых».
Одну личность развернуть — это ж совсем не борьба со всей системой в целом!
Со здешними туземцами я уже как-то умею управляться. Кое-что о нём лично знаю. И из его нынешнего, и из его будущего. И он обо мне чего-то знает. И мы можем поговорить. Не обо мне и совершённом мною убийстве, а о нём. Человеку более всего интересен он сам.
Андрей — не девочка.
Какое глубокое в своей неожиданности утверждение!
Из которого следует очевидный вывод: гадать на ромашке — «любит — не любит, прибьёт — приголубит» — ему не интересно. Ему интересно его дело — «Святая Русь», его близкие, его собственная судьба. И что я тут могу интересненького рассказать-втюхать? Чтобы он меня… что? Простил? Отпустил? Наградил? Приблизил и возвысил?
Ваня! Будь реалистом!
Вокруг мешка на моей голове опускалась ночная темнота, воздух посвежел, где-то страстно квакали лягушки. Но я мало замечал мир вокруг: судорожно придумывать способ вытащить собственную головёнку из-под топора — очень захватывающее занятие.
«Дурень думкой богатеет». Посреди этого увлекательного занятия — размышления о способах обдуривания светлого, в будущем — Великого и посмертно — святого русского князя, поблизости внезапно появилось группа пыхтящих и пованивающих луком и алкоголем хомнутых сапиенсов. Которые начали мешать мне думать и «богатеть». Которые меня куда-то потащили, уронили, пнули, поставили на колени и сдёрнули мешок.
Я зажмурился. После пары часов темноты три свечи перед Богородицей, отражающиеся в почти сплошь закрывающем икону дорогом окладе, дрожащих, дробящихся, мелькающих и мерцающих в бесчисленном множестве граней драгоценных камней, чеканных и литых золотых узоров… просто слепили.
Не сразу увидел в стороне своего… судью.
Рок-производитель. В смысле: «рок судьбы», производит судебные решения.
Андрей сидел на деревянном кресле, похожем на трон, с подлокотниками. Одетый в шубу и шапку тёмного сукна, обшитые по краям тёмным дорогим мехом, он казался куском тьмы. Только белело пятно лица, поблескивали дорогие перстни на пальцах, да искрилось, как шар с осколками зеркал под потолком танцзала, изображающий цветомузыку на дешёвой дискотеке, навершие его княжеского посоха.
Похож. Иван Грозный — эз из. Прямо по Эйзенштейну. В варианте Николая Черкасова. Только морда лица — сильно по-площе. И бешеной дури со злобной хитростью — во взгляде нету.
— Ты убил князя русского. За что надлежит тебе быть казнимому. Нынче придёт к тебе священник. Исповедуешься. Поутру тебе отрубят голову. Перед войском. Хочешь ли сказать чего напоследок?
Во-от! Из всего сказанного — значение имеет только последняя фраза.
Какая прелесть! Никакой тягомотины будущих судебных заседаний! Никаких экспертиз, приобщений к делу, прений сторон, вызовов свидетелей, отводов судьям, очных ставок и перекрёстных допросов, апелляций и пересмотров… Одно «последнее слово» и сразу — бздынь.
Какое дешевой правосудие! В смысле расходов на судейских. Пара фраз одного не очень здорового человека, и я, из трепещущего в предожидании вердикта своей судьбы, нервно взвешивающего и тревожно перебирающего аргументы «за и против», подсудимого, превращаюсь в осужденного. Тоже трепыхающегося, но уже с куда более ясными и близкими перспективами. Топорно-отрубательного толка.
В средневековье людей убивают легко. А вот «правильной» казни обязательно предшествуют два действия: последняя исповедь и последнее слово.
И это важно: в русской истории есть персонажи, которые ухитрялись крикнуть знаменитую формулу — «Слов и Дело» — в своём последнем слове. Даже после предварительного вырывания у них языка.
— Дозволь спросить, княже. Кого ты казнить собрался?
Маразм. Да за такое меня в первой жизни…! Поправляли. Судье не задают вопросов! Это только он может спрашивать! Но, знаете ли, тёмное средневековье вокруг… Процедура не проработана, нормативы не прописаны… Да и вообще: князь-то он князь, но как судья…
Андрей… В обычных условиях он был очень сдержанным человеком. «Государь должен держать лицо» — это было ему свойственно изначально и позднее воспитано десятилетиями достаточно нервной дворцовой жизни. «Белый индеец». Желтоватого оттенка.
Но сам по себе он был человек весьма эмоциональный, очень живой и страстный. «Бешеный».
Иногда он позволял своим эмоциям прорваться сквозь скорлупу внешней сдержанности. Лицо, мышцы которого от неимения постоянной мимической практики, внезапно, и довольно страшненько, перекашивалось, дёргалось. Тело, в зависимости от текущего состояния больных позвонков, наклонялось или поворачивалось, весьма непривычным для стороннего наблюдателя образом.
Видеть, как сквозь величественный, строгий облик светлого князя, благочестивого государя, вдруг прорывается нечто… кикимора болотная? Неестественность его моторики и мимики в минуты ярости — внушали страх. А уж в сочетании с его бешеным норовом…
Вздёрнув выше лицо своё, так что я увидел даже внутренние части его ноздрей, Андрей презрительно прищурил глаза, осмотрел мою коленопреклонённую фигуру, хмыкнул, переглянувшись с державшимся за моей спиной Манохой, и, чуть искривив свои тонкие губы, выплюнул: