Всё, что он делает на земле, всё, что делает феодальный сюзерен вообще, имеет, в большей или меньшей степени, осознаваемый подтекст: «для моих детей». Для наследников, продолжателей… Не вообще, а — «от крови моей, от семени моего». Вся суетня, напряги, нервотрёпка, риски и муки, что составляют немалую часть жизни государя — «чтобы детям моим лучше жилось». Но зачем это всё, все эти труды, зачем — если «не мои»?
Ещё я сотряс саму веру в бога и в посмертный путь князя Андрея. Ибо даже и вскармливать ублюдков — грех. Я уже писал об этом. И душа Андрея, в его посмертии, не попадёт в рай, не будет за неё весомых молитв от родной крови. Ибо — неродная.
«За веру, царя и отчество»… мой вопросец бьёт по каждому пункту этой триады.
Дуплетом из двустволки… доводилось. А вот триплетом… одним вопросом…
Теперь остаётся уберечься от «отдачи».
Сейчас он начнёт задавать вопросы по детализации: откуда знаешь? Кто ещё в курсе? Кто отец детей? Чем докажешь? Где, когда, с кем, сколько раз…?
Работаем на опережение:
— Голову мою срубить — дело нехитрое. А вот одну голову — четыре раза отсечь… За Володшу, за братство наше, за монгол, за… за это. Вряд ли. Ты ныне насмехался над моим даром пророческим. А на кубок мой глядючи — и сам прорекать начал. Дан этот дар нам обоим, брат. Просто у меня — сильнее. Ты Иезикииля вспоминал: «И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток…». И я — увидел. Руку… нет, не помню. Там был не свиток — просто листок.
Вот не вру! Правда, читал не с листа — с экрана. Что-то из душе-наставительных, морально-укрепительных русских средневековых текстов.
— Ну и что там?! На том листке? Как у Иезикииля — «плач, и стон, и горе»?!
— Зря ехидничаешь, брат. Была там записана одна история. Морализаторского толка. Ну, типа: для детей и юношества. О том, что грешить — грешно. Суть — простая. Жил, де, князь Пётр. И была у него жена-раскрасавица. Муж был старый, жена — молодая. Отчего имела она двух полюбовников. И так старый муж княгине надоел, что потребовала она от своих… ублажителей, чтобы они старика убили. Не хотели, добры молодцы, боялися. Только ежели бабе злобной чего в голову войдёт — разве остановишь? Раз поехал князь на охоту. Догнали его добры молодцы, напали, порубили. Да только князь, хоть и стар был, а от убийц убежал. Нашёл на берегу реки домовины сложенные, спрятался в одну из них. Воротились добры молодцы до княжьего терема несолоно хлебавши. Тут полюбовница на них напустилась, наругалась. А был у князя Петра любимый пёс, выжлятник. Вывела его княгиня-злодейка, отдала полюбовниками-неудачниками. Пёс хозяина быстро унюхал. Кинулись на князя убийцы и зарезали до смерти. Вернулись в княжий терем и стали жить-поживать. Втроём. Но — недолго. Пришёл вскорости из соседнего города другой князь, Владимиром именуемый. И всем злодеям — и княгине-изменщице и полюбовникам-душегубцам головы срубил. Мораль-то простая: в грехе жить — голову сложить. Тут и сказочке конец, а кто слушал — молодец.
— Опять?! Опять турусы на колёсах закручиваешь?! Время тянешь, сказки сказываешь? Прямо — ни слова сказать не можешь? Причём тот князь Пётр? Нету у нас такого!
А при том, что есть такое понятие — вымышленное имя героя. Как Борис Полевой поменял фамилию своего главного героя с Маресьев на Мересьев. Просто потому, что не был уверен в полноте своих записей об этом человеке. Записей, сделанных ночью, в прифронтовой землянке.
В Средневековье нет художественной литературы, нет «выдумки» — есть «свидетельство». Вымысел — грех лжесвидетельства. Все имена, названия, события, произносимые речи — правдивы. Хотя и не обязательно истинны.
Автор-морализатор совершил «преступление против истины»: сменил имена князей. Нет в нынешние времена в Залессье в князьях — ни «петров», ни «владимиров».
— Верно. Тот человек, который уже после твоей смерти эту историю запишет, имена князей поменял. Почему — сам можешь сообразить. Головой на плаху, как ты меня нынче тащишь — никому не охота. А вот остальное он всё назвал. Город, в котором князь Пётр со своей княгиней-изменщицей миловался, назван Суздалем. Ты ж, ведь, и по сю пору — князь Суздальский? И, считай, без малого — полвека там прожил? А другой город, из которого отомститель придёт, назван Владимиром. Уж как бы твоего наследника не звали, а сидеть-то он точно во Владимире будет. Зря ль ты так тот городок перестроил-украсил? Пёс у тебя любимый есть. Именно, что выжлятник. И жена — молодая красавица. А в том листке, который мне явлен был, и имя её сказано: Софья Кучковна.