— Мерри, — прошептала я, переместив руку с его задницы в волосы, и крепко сжала пальцы.
Он вошел в меня, и внезапно меня пронзило.
— Мерри, — задыхалась я, наши губы и языки соприкоснулись, и я застонала.
Размеренность покинула Мерри, и он стал быстрее, сильнее вбиваться в меня, проникая глубоко проникая. Тела наши соединились, а его язык стал таким же жадным, как и его член, проникающий в меня. Мой оргазм все длился и длился.
Я держалась за его волосы, мои ноги плотно обхватили его бедра, моя рука скользила по его спине, впиваясь в его кожу и прижимая еще ближе. С моих губ срывались стоны, а тело сотрясалось дрожью.
Когда он, наконец, прервал поцелуй, но не разорвал окончательно связь наших губ, его хрип смешался с моим стоном.
Он глубоко вогнал свой член и простонал:
— Шер, — прежде чем его тело выгнулось, и его рык освобождения заполнил мой рот.
После этого Мерри оторвался от моих губ и вошел в меня еще раз: сильно и глубоко, прижимаясь лбом к моей шее.
Я почувствовала, как он покидает меня, и начала гладить его, проводя кончиками пальцев по волосам, спускаясь ниже по четким линиям мышц его спины, остальная часть меня не двигалась.
Руки Мерри крепко сжали меня, прежде чем он переместился и поцеловал мою шею, а затем поднял голову.
Мы смотрели друг другу в глаза. Я продолжала поглаживать его тело.
Мерри убрал одну руку, обхватил мою шею и провел большим пальцем по горлу, вверх, по челюсти, по щеке, потом по губам, где и остался скользить, вперед-назад, вперед-назад. Более мягкий вид притязаний, хотя от меня уже ничего не осталось.
Если он хотел меня, то я уже принадлежала Гаррету Меррику.
Вся до конца.
Мы оставались так лежать еще долгое время. Без слов.
Но они и не были нужны. Хоть раз в жизни я надеялась, молилась, мечтала, что у меня все получится. И похоже, так оно и было.
Без предупреждения, но достаточно мягко, Мерри выскользнул из меня и откатился в сторону, переложив меня на бок.
Он так же медленно отстранился, и мои ноги автоматически сомкнулись, потеряв опору на его бедрах.
Мгновение и он уже был на краю кровати и не сводил с меня глаз. Наш зрительный контакт разорвался только, когда взгляд Мерри прошелся по мне.
Вновь встретившись со мной взглядом, он проговорил:
— Не двигайся.
Я кивнула.
Мерри встал с кровати и подошел к одной из трех дверей в комнате.
Когда он исчез, там зажегся свет, и я поняла, что это ванная комната.
Он просил меня не двигаться, но после его ухода я осознала, что нахожусь в спальне Гаррета Меррика, и воспользовалась возможностью быстро осмотреться.
Судя по тому, что я ранее увидела в его квартире, я не удивилась, что и здесь не так уж много всего. Две тумбочки. На них две лампы. Высокий комод с шестью ящиками. Лампа на нем. Кровать.
На тумбочке, которая стояла прямо передо мной, лежала мелочь, скомканные квитанции, использованная пачка жвачки, зажигалка и все.
Оглянувшись через плечо на другую тумбочку и комод, я увидела там еще больше подобного хлама и будильник.
Разве что на комоде стояли три награды, но явно невыставленные там на всеобщее обозрение. Наоборот, создавалось впечатление, что положили туда, отодвинули в сторону или задвинули подальше, когда понадобилось больше места.
На одном из них был изображен человек, стоящий с винтовкой на плече и смотрящий в прицел. Второй приз, не такой высокий (но все же не маленький), был выполнен в форме другого человека в той же позе, но с пистолетом в руках. На последнем, который был чуть меньше, мужчина лежал на животе с нацеленной винтовкой.
И больше ничего.
Как и во всем остальном доме: функциональность и ничего лишнего.
Единственным сюрпризом стала мебель. Хотя на стенах не было ни гравюр, ни какого другого намека на индивидуальность, мебель в этой комнате была очень красивой. Потрясающее дерево — не темное и не светлое. На ящиках комода и тумбочек и гораздо эффектнее — на высоком изголовье кровати, дерево было рельефным орнаментов, великолепным и мужественным, но я бы не возражала заполучить такое и себе.
В ванной погас свет, и я потеряла интерес к мебели Мерри, когда увидела, как он возвращается ко мне.
Да, волосы на его животе, явно указывали на то, что ни в коей мере нельзя было назвать сокрытым сокровищем (а ведь совсем недавно это самое сокровище было сокрыто прямо во мне) и вызывали благоговейный трепет.