Итан поделился с Мерри тем, что не рассказал мне.
Я понятия не имела, хорошо это или плохо — в десять (почти одиннадцать) лет руководить лигой по фэнтези-футболу. Я просто знала, что, в отличие от любого другого мужчины, которого я впускала в свою жизнь, у Мерри есть моральный компас. Если бы он считал, что это плохо, он бы сказал мне, и явно не теми словами, что использовал сейчас.
Поэтому я приняла важное решение: пусть у моего сына и моего мужчины будут свои дела, касающиеся только их двоих.
«Хорошо», — написала я и отправила. А затем добавила: «Просто надеялась, что он станет инженером, но быть букмекером в Вегасе тоже неплохо».
На что тут же пришел ответ: «Перестань смешить меня, когда я не могу тебя поцеловать».
И вновь я не смогла сдержать улыбку.
— Ну и ну, — пробормотал мой мальчик с отвращением. — Мерри еще нет здесь, а ты уже источаешь сентиментальность.
Но от этого моя ухмылка не померкла.
Ни на грамм.
Хотя слова сына заставили меня бросить в него одну из моих потрясающих, несочетаемых подушек в стиле Дженис Джоплин.
Итан поймал ее и бросил обратно.
В понедельник утром, направляясь домой, я услышала звук смс из сумочки на сиденье рядом со мной. Я отвезла Итана в школу и заехала в банк, чтобы положить на депозит свои чаевые (а заодно закинуть на новый счет Итана дурацкий стодолларовый чек, который прислали Трент и Пегги).
Решив, что безопасная поездка до дома является приоритетом номер один, учитывая, что моя жизнь больше не была отстойной, и мне бы хотелось прожить ее полностью, я оставила телефон в сумке. Хотя на деле именно так я и поступала всегда, даже когда моя жизнь не приносили радости, ведь у меня был потрясающий ребенок, поэтому безопасность всегда оставалась приоритетной задачей.
Но оказавшись возле дома, я тут же достала его. И открывая дверь машины, перекинув сумочку через руку, я одновременно читала сообщение.
Оно было от Мерри.
«Итан нормально добрался до школы?»
Много лет не имея его и влюбляясь в него все сильней и сильней при каждой встрече и даже при каждой мысли о нем, я и предположить не могла, что произойдет нечто невероятное, и он вдруг станет моим. И можно будет влюбиться в него еще сильней.
Как же я ошибалась.
Я водила большим пальцем по экрану, одновременно выпрыгивая из машины. И начала отходить от машины, не закончив работу над текстом, когда на что-то наткнулась.
Я резко развернулась и уставилась на своего соседа-мудака, который стоял прямо здесь, очень близко ко мне.
Очевидно, даже когда большая часть твоей жизни перестает быть отстойной, часть этой самой отстойности остается.
— Привет, — проговорил он.
— Привет, — ответила я, заставляя себя не оглядываться по сторонам, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за мной Райкер.
— Прости, детка. — Он отступил на полшага. — Думал, ты меня заметила.
Я отошла от двери, захлопнула ее и встала так, что между нами оставалось достаточно пространства, еле сдерживая желание скривить губы от того, что он назвал меня «малышкой».
И продолжала этим заниматься, отвечая ему:
— Я писала смс.
— Точно, — проговорил он, делая шаг ко мне, и я осталась стоять на месте, хотя хотелось мне совершенно иного. — Слушай, я знаю, что у тебя есть ребенок, но подумал, что ты, возможно, сможешь найти кого-то, кто присмотрит за ним, чтобы мы сходили выпить пива.
Я посмотрела в сторону его дома.
И увидела потрепанный грузовик «Шевроле», на котором он ездил. А вот старенького «Форда Фиесты», на котором ездила его женщина, поблизости не наблюдалось.
Не очень хорошие новости.
Я снова посмотрела на него.
— Круто, что ты предложил, но у меня есть не только ребенок, но и мужчина.
Выражение его лица изменилось, и это не было радостным изменением.
— Черный Экскурсион? — спросил он.
Значит, он наблюдал за мной.
Теперь и я не испытывала радости (учитывая, что меня с самого начало не обрадовало его нахождение в моем пространстве).
— Да, — ответила я.
Он придвинулся ближе.
Черт.
— Чувак не в твоем стиле, дорогуша, — сказал он тоном, который, как я предполагала, использовался им для флирта.
Это не произвело на меня никакого впечатления по нескольким причинам. И кроме всего прочего этот засранец даже не знал моего имени, так что он не мог знать, какой у меня стиль.
Если только он не делал обо мне предположений.
Что меня бесило.
Однако я не могла вступить в бой.
И это было отстойно.