Разочарование
Разочарование – это когда бабочки в животе сдохли. И когда его не было рядом, чтобы ни делала, она ощущала глубокую пустоту и себя лежащей на ее холодном дне. Как рыба в пересохшем русле реки, которая молчала оттого, что умела говорить только с ним, и время от времени вертела хвостом, так, для проверки своей привлекательности. Наконец, он приехал, но даже это обстоятельство не могло залатать брешь в душе.
Вода в пруду то и дело вздрагивала от налетавшего ветерка, как и всхлипывающий от недавних воспоминаний голос Светы. Казалось, эта дрожь передавалась всему вокруг: облакам в отражении воды, даже Лизиным плечам – под ее рубашкой туда-сюда пробегали мурашки, поднятые по тревоге. Рука моя, лежащая на плече Светланы, не могла их остановить.
– Ты знаешь, что раньше эти пруды назывались Козьими? – пытался я как-то отвлечь Свету от случившегося. Утешитель из меня был сейчас так себе.
– Это здесь при чем?
– Ты хоть лицо этого козла запомнила?
– Ну конечно, наглый такой, румянец на щеках и рубашка белая-белая, как у пионера. «Девушки, вы разве не знаете, курить в парке нельзя! Пройдемте со мной в отделение». И давай нам нотацию читать.
– Пионерскими они тоже были.
– Кто?
– Пруды.
– Я тебе об одном, ты мне про пруды.
– Да с такими приметами пол-Москвы. Скажи еще, знак ГТО у него на груди! И хватит уже ныть. На тебе лица нет.
– Еще бы, до сих пор вижу у лица его пальцы вижу. Мы только улыбались: «Щас, в отделение, разбежался», – а он давай сигареты изо рта, из рук вырывать. И такой гадкой бранью поливал при этом. Ты бы слышал.
– Что за уроды! Вообще-то рано тебе еще курить.
– То есть ты оправдываешь?
– О чем ты говоришь! – прижал я Свету к себе еще сильнее.
– А ты?
– Что люблю тебя больше жизни.
После этих слов наступали долгая пауза, настолько долгая, что МХАТ мог бы гордиться. Никто не решался начать.
– Завтра сходим в кино? На «Сталкера», да? – наконец молвила тихо Света.
– А ты еще не сходила?
– Нет, тебя ждала.
– Завтра не знаю, завтра у меня пересдача.
– А говоришь, любишь.
– Сходим в другой день.
– Вот так всегда, – задумчиво произнесла Света. «Придется идти с Игорем», – подумала она про себя.
– Я его найду, ты не сомневайся. У Димки отец работает в МИДе.
– Только не надо никого искать, чего доброго в Университет сообщат.
– А Оксана как?
– Да нормально. Ей не привыкать. Она от своего Антошки постоянно получает, в фигуральном смысле. Такая красивая была в школе. А этот Антон, настоящий гандон, – выдавила из себя Света.
– Красота наказуема, – я погладил ее волосы, мягкие, густые и чистые. Потом зарыл в них свой нос. От них действительно исходил свет. – Синдром Анны Карениной, сначала она бросается в глаза, потом на шею, далее – под поезд. А все из-за того, что некоторые мужчины слишком много бросаются словами, – пробубнил я в ее копну.
– Еще один, воздыхатель, – усмехнулась Света и убрала мою руку со своей головы.
– Вкусно пахнешь.
В это время перед ними торопливым шагом промчались двое молодых ребят, с авоськой, которую они тащили вдвоем. Авоську распирало от набитых туда банок сгущенного молока. На этой груде лежали длинная полукопченая колбаса, блок сигарет и бумажный пакет, из которого торчали куриные лапы, и курица, и колбаса то и дело норовили съехать. Парням приходилось их то и дело ловить и поправлять.
– Давай поменяем руки, – предложил тот, что повыше.
– Давай.
– И смотри за колбасой и за курицей, чтобы не улизнули.
– Зачем ты взял эту курицу? Все равно испортится.
– Не знаю, давали, я и взял.
Они обменялись ручками авоськи. Второй на мгновение замер, вглядываясь в пруд:
– Володя, это же Патриаршие?
– Какие еще Патриаршие, мы на поезд опаздываем!
– Булгакова помнишь? «Мастер и Маргарита».
– Я не читал.
– Как же так, ты не читал «Мастера и Маргариту», и я с тобой в одном купе ехал в Москву?
– Петрович, кончай паясничать, опоздаем же.
– Только ты мне сначала пообещай, что прочтешь.
– Обещаю. Зуб даю, только давай быстрее.
– Здесь Булгаков, а мы с тобой сгущенку тащим, как ишаки, – все еще бесновался Петрович, удаляясь все стремительнее от красоты.
– Альберт, хорош романтизировать. Опоздаем же.
И они убежали дальше, унося в свою провинцию подачки Олимпиады-80.
– О чем думаешь? – отвлекла меня от провинциалов Света.
– Сетка выдержит или нет?
– Какая сетка?
– Авоська. Ты видела, сколько там сгущенки?
Тут Света громко и нервно рассмеялась.
«Ну вот, вроде немного отошла», – полегчало и мне.