Пока лечу по городу, сердце усиленно качает кровь, то и дело сбиваясь с привычного ритма. Пробирает какой-то липкий озноб. Какого хрена я вообще так нервничаю?
«Привлекательный, импозантный, возраст ему к лицу…»
Едкая фраза становится на повтор до самого дома. Поджигает фитиля ревности, размазывая здравомыслие по обратной стороне черепной коробки.
Спустя каких-то пятнадцать минут паркуюсь возле подъезда, поднимаюсь на этаж и, забыв про ключи в кармане, фигачу кулаком по двери.
— Совсем обалдел? — открыв, цыкает Злата. Отходит в сторону, пропуская меня, и тихонько закрывает входную. — Звонок же есть.
Я, как недоверчивый болван, рассматриваю свою Спасительницу, сканирую поведение. Черт его знает, что хочу выцепить, но рядом с ней меня тут же отпускает, будто вкололи дозу успокоительного. Даже если она и встречалась с моим отцом, то сугубо по работе. Точка. Больше мусолить в своих мозгах это не намерен.
— Как все прошло? — интересуется, уводя меня в спальню. Глаза горят, румянец завораживает, улыбка манит.
— Даже не стоит рассказа, — на ходу скидываю футболку и расстегиваю джинсы.
Как зверь следую по ее следам, влекомый аппетитным запахом своей жертвы. Меня заволакивает желанием, закручивает вихрями жажды и резко начинает штормить. В открытом море на хлипком плоту, от которого уже ни хрена не осталось.
Валю Злату на постель и наваливаюсь сверху, нещадно вжимая хрупкое тело в матрас. Припадаю к губам и нетерпеливо врываюсь языком в ее рот. Все на каких-то высших значениях, зашкаливающих уровнях, на дурмане.
Малышка выдает новые уникальные звуки своего удовольствия. Крайне эффективно. На мне работает безотказно. Я тяну воздух носом, вбирая эксклюзивный аромат своей девчонки, и продолжаю бесконечно гореть. За грудиной молоток долбит, нещадно дробит ребра, но я под крепким обезболивающим.
Мы целуемся, и дело дальше почему-то не идет, хотя в штанах у меня по стойке смирно ожидает большое и похотливое существо. Со Златой без стояка не получается, ни говорить, ни молчать, ни просто находиться. Все молекулы организма строят сложные цепочки, разрывая и перестраивая по-своему мою ДНК.
— Я люблю тебя, — хреначу на одном дыхании, прорезая пространство. Смотрю прямо в глаза, добавляя этим серьезности словам.
Злата замирает, даже моргать перестает. Думает, показалось. Может, и мне показалось, что я этот незнакомый мне шифр произнес? Первый, мать его, раз в жизни. Признался в любви девчонке. И меня бомбит, колотит, сотрясает.
Вообще, сейчас должны быть фейерверки, восторженное оханье и страстные поцелуи, но ненаглядная моя молчит. Вид у нее, будто я на арабском заговорил. Полное непонимание. Ну, хоть ресницами хлопать начала.
— Все нормально? — остается сделать вид, что все путем, ничего криминального.
— Все хорошо, — тихо отзывается.
Интересно от чего? От моего признания или просто, блядь, хорошо? Я же вроде как про любовь, Злата. Ау!
Скину на шок. Не ожидала, испугалась, затупила. Повторим в другой раз. А пока, меня мажет какой-то нереальной нежностью, которую я ни разу не испытывал по отношению к женскому полу. Плещется это чувство глубоко внутри и уже выходит из берегов. Меня это, конечно, удивляет, но вместе с тем щедрый кусок счастья высекает в голове очертания планов на Полинскую Злату Сергеевну.
Из расчетливого похотливого животного превращаюсь в одержимого одним единственным идеальным телом. Я хочу именно эту девчонку. Себе. На постоянку.
Глава 17
Ветер
Будильник Златы раздражает слух похлеще ультразвука. Я реагирую быстрее: переваливаюсь через кокон из одеяла, откуда вскоре должна вылезти прекрасная бабочка, и хлопаю ладонью по кнопке пластикового корпуса, которая отключает этот звуковой беспредел. Копошение ровно подо мной не заставляет себя долго ждать. Сонная, растрепанная и жутко привлекательная Полинская выбирается на поверхность.
— Доброе утро, любимая, — снова захлестывает волной нежности и наслаждения. Отбрасываю пряди ее волос с лица и любуюсь тем, что действительно вижу впервые. Злата — моя. По-настоящему. Женственная, хрупкая, ранимая, чистая, особенная. Моя!
— Уже пора? — протяжный стон раскаленным шаром концентрируется внизу живота.
После ночной порочной экзекуции мы урвали всего пару часов сна. Невидимые ограничители слетели напрочь, пропуская через меня новые ощущения. Разрядами, импульсами, всплесками поражало мое черствое эгоистичное нутро, вытаскивая наружу несвойственную мне ласку. И я не только брал, но и отдавал. Мягко, грубо, чувственно, настойчиво. Мой мужской пофигизм разнесло в клочья, и собирать осколки брутального кобеля не горю желанием.