Полина Крайнова
Не совсем так
© Крайнова П., текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Посвящается всем девочкам, сколько бы им ни было лет, которые ещё там.
Вы важные и ценные просто так.
Предисловие
Эта книжка была написана как эксперимент по выворачиванию наизнанку девятнадцатилетней девочки (не какой-то конкретной, особенной, а собирательной, каждой, сколько бы ей ни было лет – девятнадцать, двадцать четыре или тридцать семь), которая готова закрывать себе глаза и уши, затыкать рот, прятать руки и желания в карманы, лишь бы заслужить любовь.
Только вот если любовь надо заслуживать, то это не любовь.
А ещё эта книжка – предостережение. Если кажется, будто что-то не совсем так, – вам не кажется. Нас с вами учили, что нужно не обращать внимания на мнение других людей. Но это тоже не совсем верно. Нынешних детей учат, что бывают секреты хорошие, а бывают плохие – это те, которые хочется сохранить из-за стыда, обиды, страха. Именно такими секретами особенно важно с кем-то поделиться и услышать мнение со стороны.
Для того чтобы начать выбираться, нужно начать говорить.
Пролог
Его могли бы звать Серафим. Что-то такое до фига высокодуховное.
Вряд ли Лёша или Миша – слишком просто, плоско, плотско.
Он мог бы представляться Львом или Эдуардом, не позволяя – как и многое другое – называть его коротким, сокращающим дистанцию именем.
Но представлялся он Яном Цвайгером.
Всей своей свите, напротив, давал короткие, собственные имена – имена собственные. Чтобы не повторялись – никаких Насть, Тань – в этом нет ничего красивого, ничего особенного. Его окружали Гас, Скро, Чеки, Колокольчик, Пудель – чаще всего сокращения или производные от фамилий. Мальчика, который жил у него до меня, он называл Илюша. Илюшу звали Виталиком, но он звал Илюшу Илюшей – от фамилии, Ильин.
А его звали Ян. Ян Александрович.
«Многое позволял» – вообще-то, означает много свободы. Например, папа мне многое позволял (когда мама не видела). Многое позволял.
Но может быть и наоборот. Он – многое позволял. Не как равный, не по умолчанию. А именно позволял.
А значит, многое и не позволял.
Первый раз он дал мне пощёчину ещё в октябре.
– Можно тебя спросить?
– Давай договоримся раз и навсегда: ты можешь спрашивать меня о чём угодно, но можешь и пойти на хуй, если плохо перед этим подумаешь, – виртуозно!
Он говорит совершенно безапелляционно, подчёркнуто чётко, но при этом улыбается мне так, как будто бы готов всю душу излить, только тазики подставляй.
Он сидит на пассажирском и стряхивает пепел в щёлочку приоткрытого окна. Холодный вечер тёплого дня, пустой двор, жёлтые фонари, обесцвечивающие жёлтые листья до мрачного коричневого, а мою золотую машинку – обратно до унылого жёлтого. Ветрено и неспокойно деревьям, по трепещущим веточкам бегают мыши и кочуют монстры. Отчего-то понятно, что дождя не будет.
– Вопросы? – По его взгляду непонятно, приглашение это или угроза. Свет фонаря проходит косой полосой по его лицу, высвечивая ту маленькую полосочку на его щеке, которая меня так интересует. Он такой красивый сейчас, и всё это будто кадр из фильма, всё так важно, так тягуче-сладостно, так девятнадцатилетне! Конечно, у меня есть вопросы, у меня одни только вопросы! Ну и ещё желания.
– Откуда он у тебя? – Я тянусь рукой к его щеке, очевидно шершавой: прижаться бы, поцарапаться бы, покраснеть, смущённо кутаться в капюшон с утра на парах. Уже больше месяца разглядываю и разгадываю эту щёку, щупаю мысленно этот шрамик и всё не решаюсь – ни спросить, ни поцеловать.
Он перехватывает мою руку и берёт за запястье, даже не всей рукой, а только пальцами, кольцом, наручником, но туже и крепче, чем я могла бы ожидать:
– Никогда не прикасайся к моему лицу, ясно?
Секунды три мы оба не шевелимся и даже не дышим. Он – выдерживая воспитательную пазу. Я – ища, куда бы спрятать навсегда этот позор. А потом он брезгливо, как испорченное яблоко, откидывает мою руку и так же внезапно меняет тон на издевательски весёлый:
– Видела, как этот тощий мальчик смотрел на тебя сегодня? Честно говоря, я уже было собрался играть роль ревнивого супруга.
Видела. Видела, до чего другие у тебя на меня планы.
Лучше бы это была настоящая пощёчина.
Глубоко выдыхаю и подхватываю его тон:
– Что же не сыграл-то?
– Ну зачем нам эти спойлеры, успеем ещё. – Последние два слова он договаривает, отвернувшись к оконной пепельной щели, уже совсем буднично. Точно напомнил купить молока, а не пообещал жениться! И становится снова тепло, и хорошо, и весело, и немножечко стыдно за себя, нетерпеливую.