Леся смакует последние слова и, судя по взгляду, с удовольствием представляет эту кучу.
– А он чего?
– А чего он. Извинялся, каялся, рыдал. На коленях ползал. Фу. Утверждал, что не было ничего. А мне насрать, Кать, было что или нет. Жалко, конечно, но вот правда, Кать, насрать. – Леся достаёт зеркальце, проверяет сохранность помады и, оставшись довольна, меняет тон, явно закрывая тему: – Расскажи мне лучше ещё раз про Яна как следует. Вот прямо уж умопомрачительно красивый? Бычонок или сладкий?
– Скорее сладкий. Большую часть времени пришлось смотреть на дорогу, но да, он хорош почти так же, как ты.
– Красивый мужик – это хорошо. – Леся смотрит на меня внимательно, оценивающе. – А руки ухоженные?
– Понятия не имею, Лесь, я на такие вещи не смотрю.
– Ну он хоть без кольца?
– Я в следующий раз обязательно посмотрю и немедленно доложу тебе.
– Ужас, кто тебя воспитывал! На кольцо у тебя не было времени посмотреть, зато душу бездонную ты разглядела! – Лесино негодование искренне и прекрасно. Нас бы смешать в равных пропорциях, получилась бы отличная, гармоничная и уравновешенная женщина. – Окей, а что по физическим контактам?
– Хм… – Вспоминаю, перебирая в памяти эпизоды, достойные представления на данной комиссии. – Я давала ему леденцы в машине, и он так необычно взял, знаешь… Прям накрыл всей рукой мою ладонь, вот так, – беру Лесину ладонь и показываю на ней. Она довольно кивает:
– Интересненько. Долго прям?
– Да нет, наверное. Хотя, может, и да. Не знаю, Лесь, сколько должно быть, какой ответ подходит?
Леся обречённо качает головой:
– Эти ваши беседы – это всё хорошо, конечно, но притрахивание – не менее важный и определяющий этап отношений. – Улыбается и добавляет, заговорщицки понизив голос: – Которого я лично очень и очень жду, котики!
– Таня, не надо мне вот этого! Я не буду разбираться, кто там первый ткнул, кто пнул, кто упал! Пусть платит, кто разбил. А мне вот этого не надо, Таня!
– Антонина Петровна, да я при чём вообще? Там один мой ребёнок был – и тот в стороне стоял, ну при чём тут я? Не мои это дети!
Происходит невероятно важная и совершенно незначительная школьная жизнь. Сиреневая блузка в тон волос, редких, просвечивающих, как ноябрьский лес, юбка, через линзу моего возраста больше похожая на тряпку, – учительница постарше. Унылая коса, очки и такая же тряпка, только короче, – это вторая, помоложе.
Мне обещали, что к маю – далекому-далекому, как будущее – станет легче, но пока я сама чувствую себя первоклассником, температурю каждый вечер и вижу во сне детей, буквари и бесконечные пугающие закорючки.
– Таня, Таня-а-а! Мне не надо вот это ля-ля, это ты родителям будешь рассказывать, какая ты у нас вся учёная-разучёная!
– Да при чём тут… тонина Петровна! Я объясняю вам, что мои все в кабинете, один вот был буквально, но он не бегал даже…
Моё любопытство почти даже и не праздное, у меня важнейший пост рядом с этой унылой склокой: я дежурю у женского туалета. Не то чтобы я слежу за модностью шляпок, шнуровкой корсетов или выбившимися из-под жемчужных заколок локонами. Хотя лучше бы.
– Мне вообще фиолетово! – кричит сиреневая. Тут я не выдерживаю, даже прикрываю улыбку рукой. – Кто где бегал или не бегал! Мои туда даже не подходят никогда, знают прекрасно, что трогать нельзя! Уже год стоит, и ничего! И только твои начали шастать – сразу вот те на те, сразу, пожалуйста, вдребезги!
– Ну что значит «шастать», Антонина Петровна, ну что вы говорите такое! Он вообще, может, за учебником зашёл, я даже не видела, чтоб он с кем-то у вас дружил!
– Да ты потому что ничего не видишь, что у тебя под носом происходит! У тебя всё по методике, а что у детей происходит, тебе начхать!