В этих тропиках всегда был Новый год: вьюгой под фонарями плавало в воздухе бессчетное число дрозофил.
Помимо целого колумбария со всевозможными видами мёртвых насекомых, был ещё и такой «корм», который хозяин этой планеты предварительно сам заботливо выкармливал и выращивал. Страшные ящики с опарышами, ни на секунду не прекращающими свою жуткую рябь, и две клетки с мышами.
Папа и его друг были мужчинами, а совсем не женщинами, и, видимо, поэтому совершенно не задумались о том, как скажется такое представление на детской психике: мне показали, как кормят гадюку.
Из обречённой клетки рука демиурга выловила обречённую мышку – самую обречённую из всех обречённых. Прямо перед тем, как я наконец-то поняла, зачем среди всей этой влажности и склизкости понадобились мыши.
Она медленно ходила по клетке, обнюхивая новое место, замирая, прислушиваясь. А змея смотрела. Сам укус притворился чем-то совсем незначительным, несущественным: очень быстро, как будто даже безболезненно, рывок туда и обратно – и снова она замерла витиеватой статуэткой. А дальше было несколько бесконечных минут, пока уже убитая, но ещё живая мышка – «Иди сюда, моя хорошая», – говорил он ей, вылавливая из общей клетки перед тем, как отдать змее – носилась, визжала, прыгала на стены.
А змея смотрела и ждала.
И я смотрела.
Кстати, палочники относятся к отряду «привиденьевые». Записываю себе в заметку: Яну понравится.
– Не то чтобы супербог, но на четыре Гослинга из пяти тянет. – Леся скидывает на пол содержимое очередной полки, и оно разлетается цыганскими юбками по немыслимо дорогому полу. – Усики дурацкие, правда. Ну мы это подправим, ничего. И главное, по росту как надо, вот прямо как надо выше меня.
Леся показывает над своей головой отметочку идеального роста, но это лишнее, могла бы и не показывать. Это и так очевидно каждой нормальной девочке: сантиметров пятнадцать к твоим (любым), чтобы быть ощутимо ниже его, даже на каблуках, и уютно прикладываться на плечо, но так, чтобы ещё мочь самостоятельно дотянуться до поцелуя.
Леся садится по-турецки перед новой кучей тряпок и, по одной вылавливая оттуда вещи, расправляет их перед с собой, как план нападения.
– Ой, вот эту точно забирай, это итальянский шёлк, очень хорошая! – Леся кидает мне, предположительно, блузку, очевидно шёлковую, и расправляет следующую вещь. – Ну тут смотри сама, будешь ты носить такое? Это действительно из Японии! – Она поднимает над головой, демонстрируя мне в полный рост, пёстрое кимоно.
– На павлопосадский платок похоже. Я воздержусь, спасибо. – Хочется что-то такое сказать, про то, как прокомментировал бы Ян такое кимоно, но говорить это совершенно ни к чему.
– Ну да, это не для школы, конечно. Так, вот эти три… четыре уже хорошо ношеные, их давай в ссылку.
Я восхищаюсь Лесиным отношением к вещам. У Леси их много. Очень. Дорогих и очень дорогих, дизайнерских и сшитых на заказ, привезённых отовсюду и занимающих две гардеробные, в одной из которых чёрно-серым пятном стыдливо прячутся в углу спонсирующие всё это швейное производство костюмы её мужа.
Но она эти вещи не обожает. Любит, очень любит, с искренней нежностью девочки, заполучившей собственную гардеробную с подсветкой и имеющей возможность, не проверяя баланс, пополнять её. Но не обожает, не алчет, легко с ними расстаётся, раздавая подружкам, мне всегда первой, и щедро снабжая – юродную родню где-то в Сибири – отправляя уже доставившие всё удовольствие вещи то ли диэйчелом, то ли этапом. Радуюсь про себя удачной шутке, запоминаю: попробовать ввернуть где-то для Яна.
– В общем, с усиками, конечно, надо что-то делать, но в остальном это то, что мне сейчас нужно. И целуется хорошо так, аккуратненько. Не люблю, когда вся рожа в слюнях.
Леся ведь почти даже не изменяла мужу всё это время: пара незначительных эпизодов за два года супружеской жизни в её мире вообще не в счёт. А теперь вот чуть ли не кастинг устроила, выбирала со всем энтузиазмом, на который способна. Изучала текущее положение всех приемлемых бывших, оценивала ситуацию в рядах так и не случившихся, привлекала меня к бдению в клубах. Терпеть это не могу, но измена мужа, по крайней мере в моём мире, – ситуация исключительная.