– И несмотря на всё это…
– И несмотря на всё это я обожал фигурное катание. По выходным я просил отвезти меня на любой каток, потому что мне нужно тренироваться и репетировать. Я любил это больше всего на свете, я пахал как скотина, честное слово! Я готовить научился, чтоб соблюдать диету. Там же постоянно взвешивания – и надо ни больше ни меньше.
Он закуривает и пускает колечки дыма.
– Ты знаешь, что я стал чемпионом Европы среди юниоров?
– Я знаю, что ты невероятный.
– Я норматив на КМС сдал на три года раньше, чем его можно получить по возрасту. Но так его и не получил.
Мы сворачиваем на его улицу, и я сбавляю скорость, чтобы не оборвать беседу неловкими манёврами во дворе. Такое чувство, что ему известно что-то большее, чем всем, кого я когда-либо знала, и если сидеть тихо и вести себя хорошо, то можно попробовать к этому прикоснуться.
– Я вижу, что ты делаешь, Кам, поезжай нормально. Всё, что тебе нужно знать: травма, три месяца в больнице, ещё полгода лёжа. Ходить заново научился, но лёд, понятно, на этом закончился. У меня гора железа в позвоночнике и шестнадцать шрамов на спине, которые никто никогда не видел и не увидит, кроме врачей. Всё, этого хватит.
Старательно тянусь бровями повыше, чтобы побольше места было в глазах – пока не выкатилось, не считается. Пытаюсь думать не о шестнадцати на спине, а об одном маленьком на щеке. Но Ян, конечно, всё видит.
– Это замечательно, что ты так чувствуешь. Не стесняйся, ладно? Ты – прекрасный алмазик, Кам, и я помогу тебе стать настоящим бриллиантом, если не будешь дурить. Остановишь здесь? Я хочу пройтись.
В этот раз я рада, что он ушёл. Представляю красивого кареглазого мальчика, который никогда больше… И плачу.
В лифте вынимаю из рюкзака пакетик с продуктами: их надо носить в отдельном пакете, а не пихать к вещам, это негигиенично.
В школе всегда носила только в мешке со сменкой – назло. Но тоже, конечно, в лифте всегда доставала: не поднимался мой бунт выше третьего этажа.
В прихожей специальный крючок для этого пакета с продуктами: не на пол же ставить, ей-богу. Раздеваюсь, мою руки, забираю пакет с крючка, Витя уже ждёт на кухне. Двигает мне сначала ящик для лука, высыпаю. Для молока специальный графин: не касаясь упаковки, Витя срезает пирамидку в уголке пакета – всегда медузно-бесформенного: не будем же мы переплачивать за этот бестолковый картон, который сразу же выкинем. Для творога подставляет мне отдельный контейнер, предварительно тщательно осмотрев. Таких пластмассовых коробочек в квартире больше, чем нормальной звонкой посуды: всё, что можно переложить из заводской упаковки, хранится только в них, всё готовое в холодильник – только в них, все полки уставлены этими мутными аквариумами. И еда ему с собой на работу обязательно тоже в контейнере.
Перед каждым использованием провести осмотр: в случае нарушения целостности покрытия – в царапинах то есть – могут размножаться микробы, тогда выкидываем, покупаем новые. Витю вообще можно было бы сделать лицом местного хозяйственного магазина.
Ненастойчиво жужжит про то, что творог опять взяла девятипроцентный.
Зубную пасту я – вынимаю из коробочки, он – вытирает салфеткой, смоченной спиртом. Может, он потому и не пьёт, что самому тошно от этого постоянного запаха спирта?
Наконец, моё любимое – хлеб. Закончим, и надо будет записать себе в заметку: Ян оценит.
Я – держу грязный, видите ли, пакет с хлебом, он – ещё раз вымытыми руками, вынимает из него батон и накалывает на специальную вилку-вертел (кажется, она называется транжирная, действительно – роскошь какая, специальную приблуду иметь для этого). Зажигаю ему его горелку: на этой своей шпажке он обжигает хлеб над огнём. Потому что, понимаете ли, неизвестно, кто его трогал там в магазине.