С работы её уволили сразу же, бывшие друзья смущённо отворачивались, и только давно влюблённый соседский мальчик – на восемь лет младше, неслыханно! – предложил немедленно пожениться.
Он увёз её, владычицу морскую, в далёкий, ещё более ледяной Салехард, дал отчество ребёнку и растил как своего. Только фамилию мальчику она оставила отцовскую – странный и бесполезный сувенир, доставшийся по наследству и мне.
Папа родился в салехардском студёном феврале, шестимесячным, с бутылку от шампанского – семьсот граммов то есть, – говорила Эмма Марковна. Ясно же – не жилец: бросили в железный тазик на подоконник, где качались шторы от ветра, пробирающегося через деревянные облупившиеся рамы, – спасали роженицу. И, уже закончив с ней, заметили, что на подоконнике-то шевелится: этот мальчик решил выжить во что бы то ни стало.
Не думаю, что она когда-нибудь любила мужа, но была искренне благодарна и до самой его смерти – впрочем, довольно ранней – жила с ним.
А вертолёт он и правда разбил, только не драматично утопив в океане, а вполне буднично напившись и зацепив провода. Вертолёт они в итоге, можно сказать, купили, за двадцать с лишним лет выплатив за него весь долг.
О своих же отношениях с Евгением Александровичем Е. Эмма Марковна не распространялась, но я знала кое-какие сплетни от бабы Вали и видела несколько очень интимных инскриптов на его, припрятанных в серванте, книжицах.
Внучка была для Эммы Марковны сущим пустяком – шелестит, конечно, на фоне, но, в общем-то, по сравнению с собственным перманентным ребёнком больших хлопот не доставляет.
Ей было всё равно, чем я занимаюсь, и если настрой и кондиция не подталкивали её к сеансу великоватых мне, не по возрасту, воспоминаний, которые я слушала, краснея, как сказки Шахерезады, то она так и говорила: «Мне похер, дорогая, займись чем хочешь». И я растворялась в квартире, отважным географом, безумным энтомологом изучая эту сокровищницу.
Примерно так же она отнеслась к моему вопросу, нельзя ли мне пожить у неё, – да, выяснилось, что в этот раз Витя серьёзно. Не знаю, чего он вдруг, мне казалось, в последнее время у нас наступил штиль, да и дома я действительно только ночую. А может, это как раз и был последний, титанический удар плавником от загарпуненного кита, теряющего контроль над ситуацией.
Эмме Марковне было решительно всё равно, чем я занимаюсь, во сколько прихожу и прихожу ли вообще. В мои обязанности входило: 1) мыть посуду – не как дома, конечно, а просто чтоб горы не скапливались; 2) не отсвечивать; 3) не пить её алкоголь – именно так, отдельным пунктом, хотя я ни разу и не посягала на её, действительно хороший, бар. Но главным образом всё-таки не отсвечивать.
Это получалось у меня отлично, потому что к началу ноября почти всё свободное от учёбы и работы время я проводила с Яном. По вторникам и пятницам я подвозила его домой из школы – и часами мы сидели в машине, пытаясь хоть ненадолго насытиться, наговориться, напитаться друг другом. По понедельникам, средам и четвергам я ехала к нему после работы – куда бы то ни было – забирать с мероприятия, от друзей, от дяди с тётей, из любых неожиданных мест. Он присылал мне адрес, я приезжала. В выходные я просто ждала у дома к моменту его пробуждения. Мы уже не договаривались встретиться, мы просто были вместе столько времени, сколько вмещалось между обязательными делами и неизбежной необходимостью спать.
Я ходила с ним по магазинам, сидела в очереди к нотариусу, таксовала по всем возможным делам и ждала его в машине – ну потому что скоро освободится и чего кататься туда-обратно.
Это не была игра в одни ворота: он так же ездил со мной по моим адресам, так же ждал меня у меня же в машине с субботних (уже почти только самых важных) пар, между которыми я выбегала к нему покурить и обменяться новостями за прошедшие полтора часа.
И мы говорили.
Наперебой, взапой и вразнобой – обо всём на свете. О новостях и о книжках, о разводах и благотворительности, об абортах и эвтаназии, о языке глухонемых и народной этимологии, о моём папе и о его брате, о моих детях и о его детях, о лицемерии, которым пропитана школа, о том, как я ездила в детстве на море и все две недели болела, о том, как он объехал с родителями в детстве всю Европу, о Припяти, о Пастере, о любви Йоко Оно и Джона Леннона, о том, как мы (мы, мы, мы, мы, МЫ) пойдем весной в Сиреневый сад, как полетим летом в Будапешт, как переедем вместе в Эл-Эй, когда он сыграет свою первую большую роль, – он будет сниматься, а я репетиторствовать у детей местных эмигрантов, но так, просто чтоб разбавить будни отчаянной обеспеченной – им – домохозяйки.