И мы пели.
Оказалось, мы слушаем одну и ту же музыку – что вообще может быть важней, чем это? Чем возможность петь вместе то, отчего внутри щекочет шипучкой, извергается гейзером, стонет, воет, ноет пустыми трубами! Петь то, отчего слёзы в глазах не удержать, душу внутри не уберечь, то, что только мы понимаем, только для нас написано, а потом орать не своими голосами, качая попеременно педалями машину на светофорах, совсем другое, то, подо что выросли, танцуя на школьных дискотеках, – он с полным правом, я – подглядывая за старшими.
Какой, вообще, секс может быть лучше, чем это?
Секса и не было. Ничего не было. Но какая это мелочь в сравнении!
Кроме нашей (нашей, нашей, нашей!) общей музыки, у него была и другая, своя, театральная, совсем мне не знакомая, ещё больше его, невероятного, возносящая куда-то совсем к небожителям, – арии, оперы, мюзиклы, водевиль, бурлеск и какие-то ещё слова, которые я слушала, затаив дыхание, и боясь, из-за полного своего невежества, даже задавать вопросы.
Кроме, разумеется, театров, он водил меня в консерваторию и в филармонию, в костёлы с органами, в подвалы с гитарами, в оранжереи со скрипками, в гаражи с барабанами – от закулисья больших сцен до репетиционных баз, и везде его встречали как праздник бесчисленные знакомые. Я собирала его по кусочкам, случайным взглядам, незначительным штрихам, запоминаемым с фанатичной точностью.
Он представлял меня просто «Кам», без неприятных оправдательных уточнений про коллегу, приятельницу, подругу, да ещё и сразу называл меня своим собственным, нашим с ним моим именем, отчего я чувствовала себя первой леди, не нуждающейся в глупых детских комментариях о том, кем я там ему прихожусь.
Его всегда, почти не повторяясь, где-то ждали: на шумных вечеринках, на камерных квартирниках, на томных домашних не пьянках даже, а беседах под выпивку, которые нравились ему больше всего, – там можно как следует рассмотреть, кто из себя что представляет, найти себе жертву или фаворита.
Жертвы – ироничное, конечно, название. Это те, кто на фоне всеобщей тупости выделялся особенной, изысканной тупизной, ярче всего расцветающей ближе к кухне, куда под утро сползаются оставшиеся в живых. Он удивительно пил – не пьянея, элегантно, внимательно к тому, что наливают и что говорят вокруг, – пока, щелчком, не переключался на следующую стадию: улыбка, перекатывающаяся от одного угла рта к другому, взгляд исподлобья, немигающий – действительно хищник, следящий за жертвой. Он атаковал – кусая в приоткрытые за время душевной беседы раны, в незащищенные, нежные места, которые собеседник – уже влюбленный в него, как иначе! – успел до этого показать. Ловил на каждой ошибке, каждой логической неточности, каждом проявлении слабости, переводя – перед тем как щёлкнуть по носу – взгляд на меня. Заметила? Я почти всегда замечала. Я очень старалась.
Иногда за этим следовала ещё одна стадия, на которой и я оказывалась врагом, отделённым невидимой стеной его стеклянного взгляда, и мои слова – всегда тщательно подобранные – он рассматривал под микроскопом, ещё жёстче, чем чужих, за них наказывая.
Но ради вот этого ощущения до – мы одни против всех, выше всех, лучше всех – стоило иногда потерпеть.
Не то чтобы я когда-то была хозяюшкой, но почему-то на этих странных посиделках мне доставляла странное удовольствие роль трезвого – всегда за рулём – мажордома, разогревающего остывшее, подающего охладившееся, заказывающего, вызывающего, обеспечивающего.
А ещё были «фавориты». Я была знакома только с Илюшей – восемнадцатилетним мальчиком, который с Яном сначала играл в теннис, а потом жил. Но знала, что были и другие, до него. Он рассказывал о них избирательно, как, впрочем, и о многом другом – строго от и до тех границ, которые он решил для меня приоткрыть. Фавориты были драгоценными шкатулочками, любимыми игрушками, которые он подбирал, воспитывал под себя и, когда они начинали слишком хорошо себя чувствовать, тоже отправлял – как и Илюшу, вскоре после моего появления – на хуй.
И только со мной всё было иначе.
Я заняла собственное, особенное место в его иерархии, созданное специально для меня: соратник, единомышленник, сообщница – всё мелко! Нет таких слов, нет таких чувств у других людей, чтобы на таком глубоком нутряном уровне друг с другом соединиться.