Шины прошлись по мокрому асфальту, фары выхватывали из темноты лужи, чьи блики походили на кровь. Внутри у меня было клокотало. Как перед миссией. Как перед войной.
Аптеку я нашёл на автопилоте. Ворвался, как буря — короткий, хриплый разговор с фармацевтом. Он что-то говорил — стандартные фразы, дежурные улыбки — а я смотрел сквозь него.
— Уголь. Адсорбенты. Всё, что гасит токсины, — четко обозначил я.
Купил всё, что мог, практически не слушая фармацевта, и уже через минуту снова был в машине. Дорога до моей квартиры — будто в тумане. Свет фонарей размазывался, как в кошмаре.
Дом встретил тишиной. Серой, холодной, моей. Я никогда не приносил сюда никого, кроме оружия и гнева. А теперь — она.
Я вышел, открыл дверь с пассажирской стороны, и снова подхватил её на руки. Она не шелохнулась. Но я чувствовал — она ещё здесь. Глубоко. Там, где её ещё можно достать.
Я отпер дверь, и ногой захлопнул ее за собой. Внёс Грин на руках, осторожно, будто боялся потревожить сон. Мебели — почти не было. Кожа на диване треснутая, стол металлический, как в казарме. Это было моё логово, берлога, в которой я гнил — сам того не осознавая.
Я уложил её на диван. Пальцы её были холодны. На виске — крохотная капля пота. Зрачки под веками метались, будто она боролась с чем-то, чего я не мог видеть. Я раздел ее до нижнего белья, переодел в свою футболку и накрыл пледом. Я опустился рядом на колени, разложил всё из аптеки на полу: таблетки, уголь, воду, шприц с физраствором, перекись, бинты. Всё. Лишнего — не было. Только нужное.
— Сейчас будет немного грубо, милая, — сказал я почти ласково, в полутьме. — Но ты меня знаешь. Я всегда был тем, кто делает грязную работу.
Я заломал уголок таблетки активированного угля, раскрошил её, смешал с водой. Приподнял её голову и аккуратно влил немного ей в рот. Она чуть дёрнулась, но проглотила.
— Вот так. Хорошо. Умница, — я глажу её по щеке. Стараюсь не дать рукам дрожать. Но они дрожат.
Мой взгляд упал на её губы. Её руки. Сколько раз я вспоминал их в ночь, в тишине, когда глушитель срывал выстрел, а во мне всё кричало. А теперь — она здесь. И если она уйдёт… Я прикрыл глаза. Вдохнул медленно. Один раз. Второй.
— Я не позволю, чтобы тебя забрали. Кто бы это ни был. За тобой — я. Всегда был. И всегда буду.
За окном скрипнули тормоза. Где-то там, далеко отсюда, в баре, быть может, всё ещё гудела музыка. Но в этой квартире было только её дыхание — неглубокое, хрупкое. Я взял её руку. Приложил к своей щеке. Закрыл глаза. И прошептал то, что не имело права быть сказанным вслух:
— Ты всё ещё моя, Алекс. Даже если ты ушла. Даже если ты никогда больше не вспомнишь.
Прошло, может, минут десять. Может, полчаса. Я потерял счёт времени, сидя на полу рядом с ней, всё ещё сжимая её ладонь. Комната утопала в полумраке — один настольный светильник в углу отбрасывал мягкое, теплое свечение на стену.
Алекс всё ещё не приходила в себя.
Я проверял пульс на её шее каждые пару минут, как по команде. Он был. Слабый, но ровный. Я чувствовал, как вместе с ним что-то оживает и во мне — какое-то глубинное, инстинктивное чувство защиты, злое и ядовитое. Как у зверя, у которого хотят отнять стаю. Или сердце.
Я всё ещё чувствовал запах с её одежды — тонкий, её личный, впитавшийся в куртку и кожу. Даже после всех лет, после того, как мы отдалились, я бы узнал его где угодно. Это сводило с ума.
Я встал, прошёл на кухню, не включая свет. На ощупь достал полотенце, намочил его холодной водой. Вернулся к ней, присел, осторожно провёл влажной тканью по её вискам, по шее, по запястьям. Она дёрнулась. Почти незаметно. Но я это уловил.
— Ага… Давай, родная, — пробормотал я, глядя в её лицо. — Вернись ко мне. Покажи, что ты всё ещё та же упрямая сучка, которой я восхищался.
Я вспомнил, как она смеялась, закинув голову, в казарме, когда я по неосторожности сказал, что умею готовить. Она тогда вытащила меня к полевой плите и заставила жарить яичницу на спор. Я всё сжёг. Она всё съела. Упрямая женщина.
— Грин… ты всегда делала то, что никто не ожидал. Вот и сейчас — проснись, когда все думают, что не проснёшься.
Она слабо застонала. Губы чуть дрогнули. Глаза — всё ещё закрыты. Но дыхание изменилось. Оно стало глубже.
— Вот и умница, — прошептал я и сжал её ладонь. — Я рядом. Всё хорошо.
И тут я снова уловил… этот запах. Почти стерильный, химический, неестественно сладкий. Он остался на её воротнике, на волосах — я почти не заметил раньше, слишком был сосредоточен. Не алкоголь. Не просто наркотик. Что-то умное. Кто-то хотел, воспользоваться ею. Тихо.
А если бы я не был там? Если бы я не подошёл? Я стиснул зубы. Гнев вновь начал рваться наружу, но я задавил его. Сейчас — не время.