— Пока ты была без сознания… мои ребята пробили кое-что по камерам и сделали запрос через военную базу данных. Тот парень, с которым ты была… твой сослуживец. Гейб, — он произнёс имя с такой неприязнью, что оно повисло в воздухе как плевок. — Он пытался тебя накачать. Каким-то препаратом быстрого действия. Усыпляющим. Видимо подмешал в пиво пока ты не видела.
Я застыла. Пульс в горле участился. Всё внутри сжалось — кожа, дыхание, голос. Я даже не поняла сначала, как реагировать. Всё во мне сперва оцепенело, а потом взорвалось.
Гнев. Отвращение. Стыд. Боль.
Соуп продолжал, аккуратно, как будто знал — каждое слово сейчас может быть как удар:
— Мы сразу поняли, что это не просто алкоголь. Я заметил, как ты начала «плыть», а этот ублюдок уже слишком нагло к тебе лип. Когда ты вырубилась — я подхватил тебя. Саймон нюхнул стакан. Прямой запах снотворного. Не спирт. Наркотик, — он говорил спокойно, но в его глазах бушевала ненависть. — Он попытался сбежать. Но Гоуст схватил его. Мы передали его военной полиции. И начальство уже занимается его делом. Он вылетит из армии, Алекс. Ему не сойдёт это с рук.
Я опустила глаза. Всё было будто не со мной. Как будто всё это — история, рассказанная кому-то другому. Я хотела почувствовать облегчение… но вместо этого — только холод, липкий и тягучий. Меня вновь затрясло.
— Он был моим сослуживцем… — выдохнула я. — Я доверяла ему.
Соуп положил ладонь на мою спину. Он не сказал ни слова — просто был рядом, и от этого мне вдруг стало хуже и легче одновременно. Я почувствовала, как внутри меня всё трескается, будто слишком долго держала в себе.
— Я бы не смогла защититься, если бы ты… не пришёл, — мой голос стал едва слышным. — Ты… ты опять спас меня.
Я посмотрела на него. Его лицо было напряжённым, но в глазах было что-то почти невыносимо тёплое. Без упрёков. Без осуждения. Только горечь. И нежность. Настоящая. Такая, которой я уже давно не верила.
— Если бы не ты… — я не закончила. Слова просто застряли.
— Ты в безопасности, — сказал он тихо. — Пока ты со мной, никто не посмеет даже прикоснуться.
И в этот момент я впервые за долгое время позволила себе поверить. Не в спасение. Не в справедливость. А в то, что он — единственное настоящее в этом размытом, опасном мире.
Глава 6. Алекс
⋘ ──── ∗ ⋅◈⋅ ∗ ──── ⋙
Алекс
Слова Соупа ещё звучали в моей голове, как отголосок чего-то тёплого и защищающего, но во мне уже начала подниматься другая волна. Горькая, вязкая, давно спрятанная. Память. Ностальгия, которую я не звала, но она пришла сама, как призрак из старого дома. В тишине его квартиры, среди запаха кофе и йода, я снова увидела не только то, что случилось этой ночью… а все, кем мы когда-то с ним были. Всё, что потеряли.
Я почувствовала себя разбитой, как фарфоровая ваза, которую кто-то пытался склеить неумелыми руками. Трещины оставались, и в каждой — застывшее эхо войны, боли, молчания. Комната дышала затхлой тишиной, где каждый вдох казался шагом по минному полю воспоминаний.
Я тихо подняла взгляд на него. В нём было столько заботы, но и столько расстояния. И я не понимала — кто мы теперь друг для друга? Спасённая и спаситель? Или… всё ещё то, что когда-то жгло под кожей, как грех, как неизбежность? Он стоял у окна, словно всё ещё на задании, всё ещё в боевой стойке. А я — на диване, будто на передовой. Мы — два солдата, привыкшие к крови, к потере, к приказам. Но не к правде. Не к любви.
— Ты всегда был рядом, — выдохнула я. — А потом тебя не стало. Ты всегда исчезал, Джонни… — мой голос задрожал, но я не пыталась его остановить. — Всегда. Как только становилось… по-настоящему.
Он не обернулся. И даже это — его спина, его молчание — ранило.
— Может, потому что «по-настоящему» для нас — это роскошь. А мы оба — не из тех, кто может себе её позволить, — сказал он глухо.
Я стиснула пальцы. Рана на ладони снова ныла, но это была приятная боль — физическая. Знакомая. Понятная. В отличие от той, что клубилась в груди. Той, что шептала мне: «Ты его не забыла. Ты его не отпустила.»
— Ты думаешь, мне было легко? — я встала, шагнула ближе, плед соскользнул с моего тела, оголив ноги. — Ты думаешь, я не молчала ночами, не кричала без звука, когда не знала, жив ли ты? Когда приходили тела, и я дрожала, молясь, чтобы это был не ты?
Он обернулся. И в его глазах — темных, уставших, изломанных — было нечто, что я помнила лучше всего. Слепая нежность. Глубокая, как шрам. И невыносимая.