— Я не просил тебя ждать, Алекс. Потому что не знал, вернусь ли вообще. Я не хотел тянуть тебя за собой туда, где смерть — единственная верность и правда.
— А мне не нужно было твоё разрешение, — сорвалось с губ. — Я бы пошла за тобой. Я бы горела вместе с тобой. Потому что ты был моим чёртовым огнём, Джонни.
Он подошёл ближе. Медленно. Словно в каждом шаге — попытка сократить не только расстояние в комнате, но и то, что копилось годами. Сотни километров, тысячи часов, миллионы недосказанных слов.
— Ты говоришь так… будто я не любил тебя. Но я жил в аду, Алекс. В аду, где каждый шаг — ловушка. Я мог только защищать тебя издалека. Молча. Через чужие приказы. Через затёртые фото и выжженные мысли. Я дрался, чтобы ты была жива. А не в моих руках. Потому что я — не безопасен.
Я смотрела на него и видела не просто Джона МакТавиша. Не просто сослуживца. Я видела мужчину, который пронёс моё имя сквозь огонь. Но и мужчину, который разрушил всё, что между нами было, даже не коснувшись меня.
— А может, всё дело в том, что мы оба не умеем быть живыми. Только — выживать, — прошептала я.
Он вздрогнул. Словно я ударила его по сердцу. И, может, так оно и было.
— Может быть… — глухо отозвался он. — Но знаешь что, Алекс? Даже выживая… я помнил, как ты смеёшься. Как пахнут твои волосы после дождя. Как ты вытираешь кровь с лица и говоришь: «Я не из стекла, Мактавиш. Не пытайся спасти меня.»
Моё сердце упало куда-то в живот. Он помнил. Эти слова. Этот день. Этот момент… такой интимный, такой далекий.
— Но ты всё равно спас меня, — прошептала я, сдавленно. — И снова. И снова. И сейчас…
Он медленно подошёл, так близко, что я чувствовала его дыхание.
— Алекс Бернадетт Грин, — выдохнул он, почти с горечью. — Ты для меня не миссия. Ты — единственный бой, который я никогда не смог выиграть. И который до сих пор не могу забыть.
И вдруг всё стихло. Время замерло. Только тиканье старых часов на стене. Только его дыхание. Мои слёзы, блестящие в полумраке. И обоюдная тишина двух уставших сердец. Тех, что слишком долго воевали. Но, возможно, всё ещё умеют — чувствовать.
Молчание между нами было не просто тишиной — оно было пеплом. Тяжёлым, тёплым, оседающим в лёгких. Слишком много слов, слишком много боли, чтобы просто продолжить как ни в чём не бывало. Я стояла перед ним, и всё, что хотела — это шагнуть ближе, коснуться. Но я не двигалась. Мы оба были в этом уравновешенном напряжении, как в тот момент перед выстрелом, когда палец уже касается спускового курка… но ты ещё можешь остановиться.
Соуп смотрел на меня… с усталостью, с пылким желанием, с чем-то, что было страшно назвать. Он был тем же, и в то же время — другим. Старые морщины в глаз, чуть сдавленный голос, как будто каждое слово идёт через силу. Война в нём изменила многое, но не взгляд, которым он смотрел на меня. Не этот тёплый, полубезумный взгляд, от которого когда-то у меня путались мысли.
— Знаешь, — он сказал с глухим смешком, — мы могли бы стать одной из тех историй. Трагических. Красивых. Героических, как в кино. Но мы — слишком настоящие. Слишком по-настоящему раненые.
Я кивнула. Осторожно. Словно любое резкое движение снова разбудит бурю.
— Мы оба учились любить, как учились убивать, — прошептала я. — Быстро. Без лишних слов. Без права на ошибку.
Он подошёл ближе. Совсем. Его пальцы чуть коснулись моей ладони — той самой, порезанной, перевязанной. Осторожно, как будто боялся раздавить, сделать больнее.
— И всё равно ты осталась. В моей голове. Во снах. В каждом, чёрт возьми, шаге. Я бы соврал, если бы сказал, что отпустил тебя.
Я дрожала. Не от страха. От того, что снова чувствовала. От воспоминаний, что хлынули на меня, как набат — его руки, обнимающие сзади, его голос, шепчущий в темноте: «Дыши, Алекс. Я здесь.»
— Тогда почему ты ничего не сделал? — сорвалось у меня, слишком резко. — Почему не вернулся? Не искал меня? Почему ждал, пока меня едва не накачали в баре, пока я снова не оказалась у тебя на руках, чтобы заговорить?
Он побледнел. Не от страха — от стыда. От осознания.
— Потому что я — трус, — прошептал он. — Я мог бы пройти через ад, взять вражеский бункер, подставить грудь под пулю. Но сказать тебе, что люблю, что мне страшно без тебя — нет. На это меня не хватило.
Я посмотрела на него. А потом, не раздумывая, шагнула вперёд и уткнулась в его грудь. Он вздрогнул, но не отстранился. Его руки сомкнулись на моей спине, будто мы оба всё это время ждали только одного — снова оказаться в этом простом, живом, реальном прикосновении. Без масок. Без формы. Без приказов.