Мы стояли так долго. Просто дышали. Он гладил мою спину, как раньше, когда я возвращалась с заданий с пустыми глазами. И я, впервые за долгое время, почувствовала себя не солдатом. А женщиной. Его женщиной. Пусть и только на один украденный рассвет.
— Я боюсь, — прошептала я, сжав кулаки у него на груди.
— Я тоже, — выдохнул он. — Но если ты скажешь, что готова… я не отпущу тебя. Ни снова.
Мои губы коснулись его плеча. Медленно. Осознанно. Как клятва. Потому что, может, мы и были двумя солдатами. Но этой ночью — мы вместе.
Он смотрел на меня, и в этот момент время потекло как мёд — вязко, медленно, густо, будто само пространство не хотело рушить эту хрупкую паузу между нашими сердцами. Мы стояли почти вплотную, наши дыхания переплетались, как и прежде, когда ночами я лежала рядом с ним, слушала, как он дышит, боясь пошевелиться — боясь, что если хоть раз вдохну глубже, всё исчезнет.
Теперь я смотрела ему в глаза и не узнавала себя в них. Слишком много боли, слишком много лет, слишком много пустоты между нами. Но и… слишком много любви, которую никто из нас так и не смог выжечь из сердца. Мы были живыми шрамами друг друга. И всё равно тянулись — снова. Назло страху, назло здравому смыслу, назло войне, что прожила внутри нас дольше, чем мы сами.
— У тебя есть шанс сказать это сейчас, Джонни, — прошептала я, едва дыша. — Прямо сейчас. И если ты скажешь… если ты правда скажешь, что любишь меня… Я останусь.
Сердце билось так сильно, что я слышала кровь в ушах. Хотелось отвести взгляд. Хотелось сбежать. Но я осталась. Потому что больше не могла жить полуправдой. Потому что всё ещё… всё ещё.
Я не знала, что он выберет. Слишком много времени прошло. Слишком много раз я уговаривала себя забыть, зачерстветь, заменить чувства сталью и молчанием. Но он стоял передо мной — не тенью из прошлого, а настоящим. Реальным. Живым. Уставшим, потрёпанным, с чуть сдавленным голосом… таким, каким я и любила его.
Он выдохнул, будто из него вышел весь воздух за эти годы, и подошёл ближе. Его ладонь легла на мою щёку — крепко, но осторожно, как будто он касался чего-то святого. Его пальцы дрожали. Он не сразу заговорил — только смотрел, будто боялся, что если скажет, я исчезну.
— Я люблю тебя, Алекс Бернадетт Грин, — его голос был хриплым, как у солдата, который слишком много кричал на поле боя, но теперь шепчет молитву. — Люблю с той самой минуты, когда ты впервые повернулась ко мне с оружием и усмешкой, как будто весь мир тебе был по колено. Я любил, когда ты уходила на задания, не зная, вернёшься ли. Я любил, когда ты исчезла и оставила мне только пустую постель и горькие сны. Я люблю тебя сейчас. Даже больше, потому что понял — ни одна война не страшнее той, в которой ты не рядом. Потому что понял, что всё остальное — ничто. А ты — всё.
У меня перехватило дыхание. Словно с этими словами он сорвал с меня весь бронежилет, все стены, все попытки быть сильной. Я больше не была солдатом, не была бойцом, не была позывным «Грин». Я просто была женщиной, которая ждала эти слова слишком долго.
Между нами вспыхнуло то, что не умирало — лишь дремало, как тлеющий уголь под слоем пепла. Былые чувства — глубокие, болезненные, прекрасные — вырвались наружу, словно наконец-то получили право жить. Его губы нашли мои. Медленно. Почти благоговейно. Этот поцелуй был не о страсти. Он был молитвой. Клятвой. Напоминанием. Мы целовались, как будто целуемся впервые. Как будто до этого всё было неправдой.
Я отстранилась и тихо прошептала:
— Я тоже, Джонни. Всегда.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было всё: вина, страх, нежность, оголённая до боли любовь. Я больше не могла ждать. Я больше не хотела быть сильной. Я потянулась вперёд и поцеловала его снова.
Наш второй поцелуй был… другим. Не как раньше. Не быстрый, не отчаянный. Он был глубокий, тягучий, пропитанный всем тем, что мы так долго хоронили внутри. Мы целовались, как будто в последний раз, хотя в глубине души знали — это, наоборот, начало. Его губы были тёплыми, жадными, осторожными. Он держал меня, будто боялся снова потерять, и в то же время — будто больше никогда не отпустит. Его руки гладили мою спину, мои пальцы зарылись в его волосы, и я чувствовала, как каждая клетка моего тела вспоминает, что значит быть дома.
Я отстранилась — едва. Чтобы взглянуть в его глаза. Мои губы дрожали, дыхание было сбито.
— Я думала, я забыла, каково это — быть любимой по-настоящему…
Он провёл пальцами по моей щеке, и в его прикосновении не было ни притязаний, ни желания заставить забыть — только принятие. Только свет. Даже в его мраке.
— Тебя невозможно забыть, Алекс. Ты как выстрел — грохочешь в голове даже спустя годы. Но я не хочу больше быть твоей тенью. Я хочу быть рядом.