До кафе мы шли молча. Глеб вел себя еще более странно: постоянно оглядывался и торопился, то и дело обгоняя нас. Путь наш лежал сначала через сквер, а после через дворы. И вот мы стоим перед симпатичным кафе с забавным для наших краев названием «Монблан», потому что горы мы могли видеть разве что в учебниках.
Глеб вошел первым. Он занял столик у окна и пригласил нас сесть. Ваня выбрал стул напротив Глеба, чтобы быть подальше, а мне пришлось сесть между ними. Столик оказался настолько маленьким, что мои колени касались коленей Глеба. Из-за этого я присела, поджав ноги и придвинув их немного наискось, стесняясь признаться самой себе, что мне неприятны подобные прикосновения.
Глеб заказал три мороженых, себе шоколадное, а нам – ванильное, не спрашивая нашего мнения. Я пропустила это мимо. Ванильное, так ванильное. Может он привык сам за всех решать. Неужели я буду вникать в это в последний час нашего знакомства?
Официантка, милая девушка лет 20, быстро принесла нам заказ и расставила каждому по большому стакану. Мороженое Глеба было покрыто разными шариками и дробленными орехами, а наши политы клубничным сиропом. Ваня схватил ложку и начал быстро поглощать лакомство, забыв, что пару минут назад смотрел на Глеба исподлобья. Как же быстро дети умеют переключаться. Вот бы и мне также.
Разговор не клеился. Глеб молча подносил ложку ко рту и сразу проглатывал ее содержимое, не пережевывая и не смакуя. Как вообще можно так есть мороженое? Я старательно отводила глаза, смотря только к себе в стакан, но постоянно натыкалась на его руку, державшую ложку.
Мужские руки – это как отдельный вид искусства, по ним очень многое можно понять о хозяине. Форма, размер пальцев, ширина ладони, состояние ногтей. Все это важные факторы, говорящие, эмоционален ли человек, трудоголик ли, мужественен или, наоборот, женственен. Я всегда восхищалась силой, сокрытой в них, а уж сколько мужских ладоней я нарисовала в художке, не перечесть. И думаю, что в этом немного разбираюсь.
Например, пальцы Глеба были короткими, а сама кисть продолговатой, но все же аккуратной, не огромной мужской лапищей, а более походила на женскую; удлиненные ногти были ровно подстрижены, и кутикула обработана. Он ухаживал за руками, а значит, любил себя и свое тело, и не был мужиком, который, как любила повторять моя мама, должен быть «свиреп, вонюч и волосат». Кстати, я не помнила, чтобы отец был именно таким.
А еще я была больше, чем уверена, что Глеб никогда не занимался физическим трудом, был напористым, порывистым, излишне эмоциональным и творческим лидером. В нашей компании его ценили за живой ум, рождающий такие идеи, от выполнения которых наш отдел приходил в восторг. Но воодушевление Глеба было похоже на качели. Эффект полной эйфории быстро сменялся апатией, которая выливалась на нас несправедливым гневом: сделали не так, как он просил, или задержали срок. В такие дни мы боялись даже выйти из кабинета.
А сейчас этот человек сидел по левую руку и поедал мороженое. Странно ли это? Еще бы. И зачем я здесь?
В перекинутой через спинку стула сумочке завибрировал телефон. Я потянулась за ним, однако Глеб остановил мою руку и жалобно (неужели мне не показалось?) попросил:
– Всего час. Потом мы разойдемся и больше не встретимся.
Я понимающе кивнула и достала телефон. Сашин взволнованный голос в трубке эхом пролетел по кафе.
– Привет, а вы где? Я вернулся, машина открыта, вас нет.
– Да, прости… – Глеб отрицательно покачал головой, – э-э-э, Ваня захотел перекусить, и мы ушли в кафе, – не знаю почему, соврала я.
– Хорошо, в каком вы кафе? – было слышно, как Саша хлопнул дверью машины.
– Нет-нет, подожди нас немного. Мы подойдем минут через 20. Извини, мы уже заканчиваем.
Саша ответил не сразу, будто догадываясь, что я здесь не одна. Но даже если его это и тревожило, он не подал виду:
– Хорошо, тогда я пока побуду с Семеном. Позвони, если буду нужен. – И отключился.
Я положила телефон на стол и взглянула на Глеба. Слабая улыбка коснулась его губ, когда он положил ладонь на мою руку. Я уставилась на этот, казалось бы, интимный жест, и сомнения метались по моей душе, но я сидела не шелохнувшись. «Просто дай ему уйти,» – шептала я сама себе. «Просто перетерпи.»