Именно за этими размышлениями и застал ее Семен. Алина уже слышала, что именно он нашел ее дома; знала, что первые сутки, пока врачи колдовали над ней, он ночевал в машине во дворе больницы; знала, что он предлагал денег главному врачу, чтобы тот усерднее следил за ее состоянием. А еще знала, для чего он здесь. Чувство вины и не такое делает с людьми.
Семен принес ей апельсинов, яблок, кефира и таких любимых печенюшек. Он уже успел выведать у нее, какие она любит. Позавчера притащил ноутбук с кучей закаченных комедий Гайдая и настольное зеркало из ее дома. Почему-то Алине было незазорно разрешить Семену у нее, тогда как Глеб в ее квартире смотрелся нелепо. И он бы никогда не принес ей печенюшек. Он даже не знал, какие она любит.
А Семен за четыре дня узнал о ней столько, что можно книгу написать.
И ладно бы, если бы она сидела и рассказывала. Но нет, в основном говорил Семен. Он делился с ней воспоминаниями о своей бешеной юности, об институте, о том, как пацанами они решили открыть «ИТАЛ групп», и как совсем не ожидали, что компания будет развиваться. Они давали ей всего полгода. Однако, быстро поняли, что их расчеты оказались не верны.
Он много говорил, шутил не переставая, и невзначай задавал ей вопросы. О школе, институте, лучшей подруге, которой у Алины не оказалась, о родителях и сложных жизненных решениях. Возможно, он все-таки хотел услышать о Глебе. Но Алина, наслаждаясь обществом Семена, не желала портить такие моменты, оставив свою молчаливую грусть для минут полного одиночества.
Глава 34. Анна
Саша забрал Ваню к себе. И честно говоря, я была этому рада. Сейчас, как бы я ни любила брата, я не могла думать о нем. Закрывая глаза, я то и дело вскакивала, тяжело дыша и обливаясь пОтом. Ни во сне, ни наяву мне не было спокойно. Мне казалось, что вот-вот откроется дверь и войдет он. Мой насильник. Мой мучитель. Мой палач.
И поэтому Сашино рвение (а он не спрашивал меня, просто поставил перед фактом), мне было нужно. Пускай я позже осознаю суть этого жеста, но сейчас мне было легче.
Ваню же ко мне не пустили, и что думает он об этом, я не знала.
И хорошо, что не пустили. Я бы не хотела, чтобы он запомнил этот момент слишком ярко. Так, как запомнила его я.
Врачи не нашли никаких серьезных повреждений. Да, факт насилия на лицо. Да, разрыв мягких тканей. Да, психологическая травма. А еще я больше не могу похвастаться своей невинностью.
Но одно врачи никогда бы не указали в истории болезни: я никогда не стану прежней Анной.
Хотя может поэтому они решили оставить меня на ночь?
Медленные крупные слезы стекали по моим щекам, обильно смачивая подушку. Я не пыталась их смахивать или вытирать. Зачем? Свернувшись калачиком, я все пыталась придумать себе оправдание. Но не смогла. Потому что его нет. И никогда не будет.
Я горько усмехнулась. Что ж, Глеб оказался слабее, чем я. Но даже у него, я в этом уверена, нашелся хоть один, но аргумент.
А я… Могла ли я избежать того, что произошло? Могла ли я изменить ход событий? Могла ли повлиять? Да раз десять! Начиная с того, что могла не идти с Глебом никуда. Но я пошла. Все думала, что ему важно мое внимание. Что я скрашу последний его вечер в этом городе. Что он в душе хороший.
И что теперь?
Да я даже взглянуть на себя не могу! Хотя медсестра и предлагала пройтись до туалета. Не хочу. Не хочу видеть своих глаз, которые навсегда запомнили напряженное лицо Глеба. Не хочу видеть губ, которых он касался. Мне противны мои руки, синяки на запястьях и рана, зияющая всем напоказ, уютно расположившаяся между ног. Мне противны жалостливые взгляды, что пускают врачи. Мне противны вопросы полицейского, обижающего меня своими глупыми намеками. Я не такая! Я не та-кая!
То есть… была не такой…
Уткнувшись в сырую подушку, я закричала, что есть мочи. Я кричала так, что у меня звенело в ушах. Я комкала руками простынь и молотила кулаками по кровати. А оглушающая тишина служила мне ответом. И уроком.