Я смотрела на нее и не понимала ни слова. Словно все, что слетало с ее губ, было на непонятном мне языке. Как белиберда из уст ребенка или старика, или человека, что говорит с набитым ртом. И вроде ты понимаешь интонацию, и вроде даже смысл в этом есть. Но он ускользает также быстро, как и появляется.
И я не знала, чем помочь Алине. Она только что сама сказала, что ей нравилось быть с Глебом. А значит, и его отношение тоже. Вряд ли он вел себя в обычной жизни по-другому. Неужели он уступал пешеходам дорогу, когда мчался на своей дорогой тачке? Или помогал бабушкам донести сумки до дома? Готовил ужин? Мыл посуду? Ходил за покупками? Боже, как же долго меня будут мучать эти вопросы?
– И поэтому я хочу попросить тебя… – Алина снова и снова возвращала меня в реальность. – Помочь мне.
«Как?» хотелось мне закричать. Неужели она думает, что я буду оправдывать ее? Что я встану на ее сторону?
– У меня не хватит сил пройти через все это одной. Будь со мной. – Она положила свою руку на мою и слегка сжала. – Напиши заявление. Поддержи меня, и вместе мы сможем пройти через это.
Так вот оно что. Ей страшно. Меня забила дрожь, но не от холода или испуга, от негодования. Да как она смеет? Мы не одинаковые. И изначально шли на разных условиях. Если она вдруг хочет за счет меня снять груз ответственности со своих плеч, то увы. Я не подхожу на эту роль.
Я еще слабее, чем она. И если Глеб ее обижал, то меня он просто уничтожил. Сломал, как непонравившуюся игрушку. И выкинул, не удосужившись донести до помойки. И уже если у Алины не хватает мужества сделать этот шаг, то меня она и подавно не потянет. Разве, что как балласт.
Алина ждала моего ответа, вернувшись к простыне. Я молчала. Глядя на эту некогда уверенную в себе девушку, я почему-то думала о том, как все могло бы быть, полюби она другого. Хорошего. Заботливого. Любящего. Как она бы расцвела, как похорошела бы еще больше. Могла ли та, другая Алина, оказаться в больнице со сломанными ребрами? Вполне. Если бы упала, катаясь на лыжах, например. Ну или попав в аварию на трассе. Но не от рук мужчины. Не от рук любимого. И именно он бы находился с ней в больнице. А не Семен, который едва ее знала. И тем более не Глеб, который в этом виноват. И который сейчас неизвестно где.
Возможно, мое молчание значило для Алины больше, чем для меня. Она поднялась, несколько раз кивнула и стремительно направилась к двери.
– Подожди! – прошептала я, но она, на мое счастье, услышала. – Я с тобой.
Улыбнувшись, Алина вышла из палаты, оставив меня наедине со своими мыслями. Может я и пожалею потом о своем решении. Может молчать и дальше было хорошей стратегией. Но кто я такая, чтобы судить Алину? Я никогда так не любила, и мне тяжело принимать ее решения за единственные верные. Но что, если она права? Что если любишь, то простишь все? И даже причиненную боль?
В палату тихо вернулся Саша. Всем своим видом он выказывал нетерпение. И я понимала его. Не часто его просили выйти из кабинета. И теперь он хотел знать, что мне сказала Алина. Отвернувшись на бок, я скучающим обыденным голосом развеяла его жажду:
– Я тоже напишу заявление.
Он оббежал кровать и упал на колени возле меня. Сжал руками мои руки и, покрывая поцелуями каждый пальчик как маленькому ребенку, приговаривал:
– Я буду рядом, я с тобой. Все будет хорошо.
Закончив с пальцами, он отстранился и посмотрел на меня с такой нежностью, с такой теплотой и любовью (а мне так хотелось почувствовать себя любимой), что я неосознанно выпятила губы вперед. Ошеломленный Саша сперва даже не понял, к чему это. А я успела усомниться в правильности своего порыва, когда нежные Сашины губы коснулись моих. Сперва легкий, словно воздушный, наш поцелуй не походил ни на один из тех, что были у меня прежде. Он вызывал во мне трепет, дразнил и волновал, при этом оставаясь невинным и неловким. А я вдруг поняла, что больше не хочу лишать себя любви, я больше не могу скрываться от притяжения. Саша знал меня всю. Он принимал меня. И Ваню. И даже мою мать. Он был рыцарем, что спас меня. И продолжает спасать. И я хочу… Я должна быть благодарной.