— Настало время открывать новый учебный год! — восклицает Белый ректор.
Неожиданно он показывает рукой в сторону небольшой аллеи. По аллее грациозно бежит Нонна, тоже вся в белом. Она бежит навстречу Шестаковичу. Они нежно обнимаются. Широким жестом Шестакович вынимает из саквояжа золотую фигурку самого себя и вручает Нонне. Громко объявляет:
— Господа студенты и преподаватели! Дамы и господа! Перед вами та, которой мы обязаны нашим процветанием. Это она — богиня рекламы.
Десятки рук подхватывают Нонну и начинают качать ее. Небо то ближе, то дальше от ее глаз. Крики и музыка сливаются в ее ушах. Оркестр играет туш. Нонна зажимает уши руками. Кружится голова. Очень сильно кружится голова. Площадь плывет перед ее глазами. Кружится, кружится площадь, постепенно превращаясь в точку.
Она вздрагивает и просыпается. Хватает в темноте будильник. На циферблате полвторого ночи.
— Господи, подушку уронила… Заснула в одежде… Наверное, этот сжигатель жира повышает давление.
Приемная ректора Нового всенародного университета культуры Бориса Андреевича Шестаковича представляла собой огромное белое помещение в стиле «хайтэк» и путала криволинейными формами. Нонна поежилась от холодного металлического блеска мебели и с трудом обнаружила в этом лабораторном безмолвии живое человеческое лицо.
Тамара Ивановна Павлова, пятидесятилетняя особа с пятью иностранными языками, была секретарем Шестаковича, однако она себя называла помощником ректора, личным ассистентом. Чтобы кто-нибудь ненароком не принял ее за обычную секретаршу, прямо в стол была ввинчена мраморная табличка с выгравированными на нем золотыми буквами: «Павлова Тамара Ивановна, помощник». Табличка напоминает надгробную, из чего можно сделать вывод, что Тамара Ивановна поселилась здесь на века. Тамара Ивановна вся лучится интеллектом, знанием йоги и благожелательностью.
— Добрый день. Вы к кому?
— Вчера мне звонили от Бориса Андреевича. Я — Нонна.
— A-а, вы режиссер, — пропела Тамара Ивановна. — Вы по поводу ролика? У вас резюме с собой? Оставьте его у меня. Борис Андреевич на конференции в управлении культуры, и сегодня его уже не будет.
Нонна достает из кармана визитку:
— Вот моя визитка. Я думаю, если Борис Андреевич действительно захочет меня видеть, вы позвоните мне и назначите встречу. Знаете, я ехала с другого конца города…
— Не портите, пожалуйста, настроение ни себе, ни мне. У нас в университете все должно быть позитивно. У нас принято улыбаться друг другу. Всего вам самого-самого доброго! — Тамара Ивановна улыбается. — Мы будем рады видеть вас снова.
— Взаимно. До свиданья.
— Ехала к нему, как идиотка, — гневно рассказывала Нонна. — Через весь город. Туда не доехать ни на чем. А я на каблуках. Это ж надо, построить университет на выселках!
Юля надувает пузырь из жвачки:
— Подальше положишь — поближе возьмешь.
— Как интерьерчик? — поинтересовалась, будто невзначай, Соня.
— Без лепнинки, милая, из стекла и бетона.
— Плохо. Надо работать с клиентом. Развивать вкус.
— Вчера обратила внимание: по телевизору показывали «Посиделки с Шестаковичем» или что-то в этом роде. Он под сенью девушек в цвету. Фрак, Юленька, на нем действительно сидит очень плохо. Сшит плохо.
— Я буду об этом думать, — она старательно заворачивает жвачку в салфетку. — Приводи ко мне, я его украшу.
— Татуировочку сделаешь? Изображение Шестаковича в анфас и профиль?
— Татуировочку сделаем, фрачок сошьем, а там как пойдет.
Сонька ластится к Нонне:
— Ноник, красавица, предложи лепнину.
— Античные мотивы в новостройках? — сомневается Юля.
— Сперва античные мотивы, а там, как ты выражаешься, как пойдет.
— Что вы делите шкуру неубитого медведя? Меня он сегодня вообще не принял. И секретарша у него клонированная.
— Все секретарши сделаны из цельного куска пластика, — доверительно сообщает Соня.
— Нонка, но он же все равно тебе позвонит. И вот когда он позвонит, ты скажи: «Я приду не одна, а с моими девочками».
— Я бы вообще тебя одну не пускала после твоей эпопеи с рекламой. Бог знает, где проснешься.
Юля тычет пальцем в потолок:
— И он же знает с кем.
— Опять?!
— Опять, — назидательно говорит Соня. — Опять что-нибудь оставишь на месте преступления. Будешь мучиться потом, переживать. А так мы будем на страже твоей невинности.