— Не дам.
— Что «не дам»?
— Песню для клипа.
— Почему? — изумилась Нонна.
— Сказал не дам — и все, — мрачно и непреклонно заявил он.
— Да почему?! Вам моя идея не понравилась? В кадре — ни одного живого человека. Только вы и натюрморты — следы прошлого. По ним зритель сможет восстановить события, понять, что произошло между героями…
— Нормальная идея, — прервал ее Гаврик. — Но не дам. Достаточно, что я для этой жрущей публики песни свои играю, так тут ты еще. Изыди, не искушай.
— Разве вам не хочется, чтобы вашу песню много людей услышали?
Гаврик качает головой, размышляет, как относиться к Нонне: то ли как к дуре, то ли как к наивной душе.
— Знаешь, зачем клипы снимают?
— Чтобы диски продавать.
— Во-во… А я не собираюсь диски выпускать. Достаточно, что я тут деньги зарабатываю.
Он обводит зал широким жестом. А Нонка упавшим голосом спрашивает:
— Плохо, что ли?
— Плохо. Художник должен быть нищим.
В ее голосе уже дрожат слезы:
— Вы в широком смысле этого слова?
— В наиширочайшем! Я — художник. Так? Картины я продаю свои. Так? Мне и на улицу было не западло выйти картинки подпродать. А вот песни я для себя писал. Так? И для друзей писал. Так? А этот упырь — инфернальщик в бане, услышал, как я в парилке песни голосил. Подходит, такой, и говорит, что, мол, по городу мои кассеты ходят, он давно хотел познакомиться, и говорит: «Разреши тебе помочь, будешь петь в кабаке». Ну, я обрадовался. Рано радовался. Как только мне за это платить стали, я песни перестал писать. Почему, спрашивается?
— Не продается вдохновенье, — объясняет Нонна. — Но можно рукопись продать.
— Это что, шутка?!
— Нет, это Пушкин, — шепчет она испуганно.
— Нет, никаких клипов. Никаких клипов…
Нонна собралась духом. Ей очень нравились песни Гаврилы Лубнина. Она прослушала несколько кассет и поняла: клип будет замечательным.
— Да почему, черт тебя побери?! Почему ты не хочешь быть знаменитым?
— Потому что не хочу!
— А мне что делать? Я деньги получила. Даже потратила кое-что. Купила кассету Эйзенштейна «Иван Грозный» и маме своей лекарство от давления. Что мне-то делать?
— Не знаю.
— Знаешь что? Ты просто боишься. Так? Ты привык, что твоя музыка нравится только нескольким десяткам избранных друзей. И ты боишься, что сотням или, не дай бог, тысячам это не понравится. Так?
— Дура. Мои кассеты слушают по городу.
— Широко известен в узких кругах! — огрызнулась она и тут же взмолилась: — Ну что я должна тебе сказать, чтобы ты согласился?
Ничего. Гаврик просто встал и вышел.
Высоко на стене подвешено новое платье. К воздушной юбке на шелковом легком чехле нужно пришить последние бусинки. Юля смотрит на него влюбленно, она любит каждую свою вещь. Это новое чудо для Обломовой. Для новой, преображенной Юлей Терезы Обломовой.
— Юлька, это полный крах моей жизни, — причитает Тереза. — Это конец моей жизни. Мрак. Началось все с того, что меня перестали узнавать.
— Разбогатела?
Но бывшая исполнительница зонгов о цельнометаллических оболочках поднимает глаза побитой собаки, и Юлька идет на попятный. Ирония неуместна.
— Такая примета есть…
— Никто не узнаёт! — кричит Обломова. — Потом в меня влюбился директор, потом мой звукорежиссер, потом продюсер студии звукозаписи, и кончилось все тем, что в меня влюбилась моя же собственная гитаристка.
— Так кайф же, — улыбается Юля.
— А работать как я буду? Я всю жизнь работала. Вкалывала. Я носила кожаные штаны и не знала никаких проблем. В них на гастроли ездить хорошо. На них грязь не видна.
— Эти шмотки, — Юля показывает на собственную кожаную юбку, — тоже надо уметь носить. А ты в них просто в мужика превращаешься. Они ведь тебе не идут.
— А эти идут? — жалобно спрашивает Тереза, поднимая подол своего платья в оборках.
— Да, — просто отвечает Юля. — Смотри.
Она срывает чехол с платья с бусинами. Обломова уже плачет в голос и присаживается на край стула.
— Ой, мамочки…
Юля тревожно:
— Что, не нравится?
— Нет, нравится.
— Что же ты рыдаешь?
— Но у меня и песни получаются другие.
— Ну так хорошо. Полное обновление, — сказала Юля, хотя сама была не вполне уверена, хорошо это или плохо.
— Да! Новый альбом написала… полностью новый…
— Ну так супер, потрясешь общественность.
— Как?! Как я ее потрясу, если эта самая общественность меня не узнаёт? У меня имидж изменился, у меня музыка изменилась, кому я теперь нужна? Я десять лет вкалывала, чтобы мои песни по радио стали крутить. А что теперь?