Зал прибытия опустел. Девочки пожалели было о том, что потратились на мидии и овсяные хлопья, а также на мягкую туалетную бумагу в цветочек, но тут появился еще один заморский гость. Вернее, самая заурядная пародия на американца — клетчатая рубаха, желтые боты и ковбойская шляпа. Кроме того, он был очень высок. Судя по плачевному состоянию его багажа, этот иностранец чем-то не приглянулся таможенному офицеру — из дорожного чемодана во все стороны вылезало цветастое исподнее. Под мышкой гость держал нечто большое и плоское, завернутое в холстину, и растерянно улыбался.
Соня вертится перед ним, демонстрируя обе стороны плаката. Господин в ковбойской шляпе сосредоточивается на одной из надписей и расплывается в улыбке:
— I’m Donald Donovan.
Юля говорит с лучезарной улыбкой:
— Какая радость. Вашингтон?
— Yes, lady. Washington.
— Нет, девочки, — говорит Юля. — Он наверняка не в Госдепартаменте работает.
Соня настаивает:
— Я видела их президента. На своем ранчо он одет точно так же.
— Может быть, он и президент, но наверняка не профессор литературы, — вздыхает Нонна.
— Hi, ladies!
— Хай, дорогой, — Нонка трясет его за руку. — Чем я тебя кормить буду, бугая такого?
— Будем кормить по очереди, — утешает Соня.
— Предупреждаю, у меня Степа дерется и царапается, — на всякий случай произносит Юля.
— Что ты нас предупреждаешь, ты его предупреди.
— Мистер Донован, готовлю я не очень хорошо, а кот у меня и вовсе драчливый…
Оказалось, мужик невредный. И даже трогательный. Из аэропорта Юлька повезла его кружным путем через центр, и он так непосредственно реагировал на питерские архитектурные красоты, что девицы не могли сдержаться и хохотали над ним.
В Нонкиной квартире он так и не смог расправить плечи. Миша был отправлен на пару недель в спортивный лагерь, поэтому Дональд Донован был представлен только Араксии Александровне и тут же переиначил и сократил ее имя до приемлемого «Арк». Говорили на странной смеси языков, пытаясь понять друг друга, и понимали. Вечером он содрал холстину с подрамника и с гордостью продемонстрировал Нонне картину — ледники и айсберги.
— It’s my motherland, — сказал Дональд мечтательно.
Нонна с сомнением рассматривала картину.
— Washington? Разве это Вашингтон?
— Oh, уе!
— А это где — Капитолийский холм?
Дональд радостно закивал:
— Самая расхожая ошибка. Это штат Вашингтон, а не город Вашингтон. Well?
— Ладно, уел. Скажи тогда, сколько штатов в США?
— Пятьдесят.
— Республик в бывшем СССР?
— Пятнадцать.
— Длина дорог в Ленинградской области?
— What?
— Ничего. Все в порядке. — Нонна задумчиво разглядывает верхушку ледяной горы на полотне. — И чем ты там только занимаешься в своем белом безмолвии? Are you painter?
— Нет, я не художник. Я лесоруб.
— Кто?!
— Лесоруб.
Донован размахивает воображаемым топором — от плеча прямиком по Нонкиному старинному комоду.
— Покажи мне хоть одно дерево! Где деревья? Одни льды кругом. — Она показывает на картину. — Я не вижу деревьев!
— Они здесь. С другой стороны озера много лесов. Много леса — много работы.
— Вредитель.
— Я сам написал эту картину. Это теперь мое хобби. Здесь есть мой автопортрет, если приглядеться.
Дональд обводит пальцем в уголке картины, туда, где у самого берега просматривается водная гладь. Нонна нацепляет очки и с трудом угадывает контуры махонькой человеческой фигурки, идущей по дну озера.
— Я очень боюсь воды. Я читал, что я должен работать со своими страхами. И я решил написать картину, где бы сам был в воде.
Нонна зябко поводит плечами. Она занималась тем же — боролась с собственными страхами.
— Бр… Лучше бы ты написал бы картину про тропики.
— Еще раз? Что ты сказала?
— Нет, нет, ничего. И как страхи? Прошли?
— Я полностью избавился от водобоязни. Это для меня совершенно эпохальная, грандиозная картина. И это единственная моя картина. И… я хочу подарить ее тебе!
— Мне?!
Нонна не любила холода, но Дональд настаивал.
— Я сам все сделаю!
И он с рвением взялся за дело. Пришлось вручить ему молоток. Он нашел место для картины в комнате Нонны. Для этого сняли Мишкин плакат с «Нирваной». Ничего, подумала Нонна, уедет, повешу обратно. Стена, на которой должно было временно красоваться полотно Дональда, была смежная с кухней. От первого же удара молотка Араксия Александровна подхватывала кастрюли с полок.
Вообще-то он был хороший парень. Не злился, не испытывал раздражения. Да и на что ему было раздражаться? Он приехал познакомиться с Россией и знакомился с ней в пределах Нонкиной квартиры. Улыбался на то, чего не понимает. Улыбался тому, что понял. А Нонна уже чувствовала, что предстоящие две недели станут для нее самым отчаянным кошмаром — чужой мужчина в ее доме, который громоподобно смеялся, много ел, очень раскатисто храпел.