Под вечер завалились Годо с Ладошкой, принесли вина. И Юлька, проявив малодушие, позволила выпить по стаканчику. Доня, проспавший весь день за платьями, вылез на звон бокалов и на законных основаниях живой и страждущей души потребовал своего. Приободрившись, он стал весел и восхищался татуировками Годо, его подругой и мотоциклом, за что великодушный байкер прокатил американца с ветерком по Невскому.
Из этой поездки вернулись с пятилитровой коробкой чилийского вина. Пили чокаясь и не чокаясь, выпивали на брудершафт, на посошок и на ход ноги. Кончилось тем, что Годо и Дональд — один в фате невесты, другой в шляпке с цветами — голые по пояс сидели друг против друга с завязанными за спиной руками и, хватая ртом стаканы, вливали в себя вино. На спор.
Юля лежит головой на столе. Нонна, Соня и Лосева стоят над ней, как статуи.
— Да у нее форменное похмелье, — возмущается Нонна.
Юля отрывает голову от стола.
— Завтра же начинаю новую жизнь. Черт, рука болит!
— Ты что, подралась? — спрашивает Соня.
Юля закатывает рукав. На предплечье красуется игривая рыбка.
— Нет, я сделала одинаковые татуировки — себе, Годо, Ладошке и Доне.
— Господи! И эта женщина — моя подруга! — восклицает Нонна, точно призывает небеса исправить ошибку.
— Обещаю, завтра — новая жизнь.
Но завтра началось с того, что Доня встретился с гипнотическими глазами кота Степана. Юля заперла несчастное животное в ванной. Степан царапал дверь когтями, и этот звук отзывался в сердце американца холодящим ужасом. Он потребовал коньяка. Юля не отказала — дело святое. И сама, конечно, жахнула. Не пить же ему одному.
По этой причине Юлькин сеанс водной аэробики превратился в их с Дональдом дуэт. Они резвились как дети, пока изумленные дамы, включая тренера, жались к бортикам бассейна.
Между уставшими, вымотанными за две недели подругами сидит Дональд Донован. У него радостный, здоровый, очень отдохнувший вид. Подходит Лосева в новом платье и, кажется, в косметике. Она лично подносит Доне большую чашку каппучино.
— For you… Персонально.
Донован смотрит на нее с восхищением и радостно кивает.
— Много о тебе слышала.
Юля автоматически переводит.
— Вы говорили обо мне?! — восторгается Доня.
— Еще бы, — мрачно вздыхает Соня.
— Как мои грибочки? — спрашивает Лосева и, как в пантомиме, изображает гриб: сначала вытягивает руки вдоль туловища, потом показывает нечто напоминающее купол над головой.
— Ты?! Это ты?!
Лосева рдеет и смущается.
— И котлеты мои…
— Боже, — стонет от блаженства Дональд.
Соня шепчет Нонке:
— Мне кажется, мы можем их оставить.
В аэропорт ехали молча. Соня и Нонка, обнявшись, заснули. Дональд с искренним восхищением разглядывает красоты Санкт-Петербурга. Второй раз за две недели он видит дворцы, купола и шпили. И это восхитительно. Лосева с переднего сиденья преданно вглядывается в лицо Дональда Донована.
— Не забуду… Никогда не забуду, — шепчет он.
Машина подскакивает на ухабе. Нонна просыпается от толчка.
— Что это было?
— Кривая дорожка, — отвечает Юля.
Что-то бьется о Нонкину туфлю. Она наклоняется и видит треклятый потерянный конверт с деньгами.
— Ого! Смотрите-ка. Я деньги нашла.
— Деньги? Какие деньги? Дайте в долг, — бормочет Соня спросонья, а разглядев конверт, радостно верещит: — Ура, живем!
— Сначала оплатим его телефонные счета, потом заживем на оставшиеся, — охладила ее пыл Нонна.
— В этой ситуации главное — ни в чем себе не отказывать.
Автомобиль подъезжает к зданию аэропорта.
Они прощаются, втроем обнимают большого Дональда, по щекам которого текут слезы.
— Доня, ты звони! Обязательно, слышишь? — просит Юля.
— Обязательно. Я позвоню. Вы даже не знаете, что вы для меня сделали. Вы мне вернули вкус к жизни!
— Доня, не пей. Не пей, Дональд, — просит Соня.
— Гога — потрясающий мужик. Такой умный! Береги его, Софи. Ты к нему несправедлива.
— Не унывай, слышишь. Все будет хорошо. Будем верить в это, — шепчет ему Нонна.
— Только, дорогая, то, что варит твоя мама, — это не кофе.
— Это кофе.
— Это не кофе. Это динамит.
Наконец кружение заканчивается. Все четверо размыкают объятья. Лосева скромно топчется неподалеку.