— Да, и «браво» покричала…
— Юль, ладно. Времени мало, а мне нужно себя в порядок привести. Приходите сегодня в театр. У нас прием по случаю премьеры. Там будет много тусовочного народа. Будет шанс разбогатеть.
— Лиза! Премьера! Простите! Не поздравила спросонья. А вчера не стали с девочками вас дергать, подходить за кулисы. Простите великодушно. Я даже проснулась от ужаса…
— Ну, понравилось хоть?
— Очень. Мне — очень.
— Вот и приходите. Как-никак, я вам обязана кой-каким успехом.
Едва Юля успела сделать шаг из парадного на улицу, под ноги упала роза. Она остановилась, задумавшись. Сверху полетел еще один цветок. «Это ведь мне», — кричало у нее внутри. Задрала голову посмотреть, откуда упали цветы. Ничего не обнаружив ни вверху, ни по сторонам, она наклонилась за цветком, но вдруг в непосредственной близи от ее руки упала еще одна роза, потом вторая, третья… И тут целый дождь из роз обрушивается на Юлю, больно царапая, впиваясь шипами в кожу через тонкую ткань куртки. Юля кричит, пытается отбиться от нападения взбесившихся цветов. Она случайно нажимает на кнопку автоматического замка, и машина отзывается оглушительным воем сигнализации.
— Ёшь!.. Мать!.. Блин!.. А!..
Наконец цветочный ливень иссяк. Юля стоит посреди горы цветов — исколотая и расцарапанная. Прохожие, наблюдавшие эту сцену, преодолев оцепенение, двинулись дальше по улице — бесплатное шоу закончилось.
Лосевское кафе утопало в цветах. Так бывает после юбилеев, свадеб и похорон. На каждом столе по розе, и везде вазы, банки и бутылки с цветами. Хозяйка заведения стояла над Юлей и, зажав ее голову между спинкой стула и собственной гигантской грудью, ватным тампоном обрабатывала царапины. Вместо привычного кофейного натюрморта на столике — перекись водорода, вата, зеленка.
Юля жалобно пищала:
— Ой, ой, щиплет!
— Терпи. Ты же…
— Только не говори, что я должна терпеть только потому, что я женщина.
— Так и есть. Ты — женщина.
Лосева потянулась за склянкой с зеленкой.
— Ой, может, не надо зеленкой! Мне сегодня на прием. Там мои потенциальные заказчики, а я зеленая.
Лосева, макая ватную палочку в зеленку, спокойно говорит:
— Это боевые раны. Гордись ими.
— Это вражеская диверсия. Специально, чтобы я была изуродована, чтобы не встретила мужчину всей моей жизни, чтобы заказчики избегали меня, как будто я прокаженная.
— Разве? Может, это мужчина твоей жизни тебя осыпал розами?
Юля отстраняет нависшую над ней руку Лосевой с зеленкой и спрашивает с тайной надеждой:
— Ты думаешь? Я, знаешь ли, тоже так хотела подумать. Но представила, как надо мной будут девицы смеяться, если я им выскажу эту версию, и сразу решила подумать, что это просто ошибка. Нелепица какая-то, чушь во фраке, злой розыгрыш. Кстати, точно! Это злой розыгрыш!
— Не ври тете Свете Лосевой. И себе не ври.
— Ну а как это все назвать?
— Тебя просто осыпали розами. Все. Какие еще варианты? Не вполне удачно, согласна. Но… Кто бы мог подумать, что розы с такой высоты — опасны? Вот я, например, тоже бы не подумала об этом. Честно.
— Так ты думаешь, что это мне?
— Тебе, а кому же?
— То есть это не ошибка?
— Не ошибка.
— И не розыгрыш?
— Нет.
— И не диверсия?
— Слушай, если бы кому-то понадобилось, чтобы ты на тусу не пошла, то легче было тебя помойным ведром по голове шарахнуть. А шиповатыми цветочками — дороговато. Не находишь?
— Тоже верно… Значит, это мне?
— Опять?! Ты что, по кругу так будешь эти вопросы задавать?
— Да не верится мне!
— Небалованные вы бабы. Во все что угодно поверить можете, а в хорошее не верите.
— Такое воспитание.
— Это не воспитание. Это болезнь. Запрет на радость.
Юля вспомнила, что у Нонны, к примеру, была странная особенность — она икала от смеха. А Федя ее, когда еще человеком был, а не бесплотной гадиной, прижившейся в ее воображении, утверждал, что это у нее запрет на радость. Ведь правда странно: посмеется человек от души и тут же икает. Теперь подруга редко смеется тем заливистым смехом, что после доставлял неудобства.
— Ладно, надо придумать, чтобы не такой расцарапанной на прием пойти, народ не распугать.
— Придумай что-нибудь. Ты девочка умная.
— Я не умная. Сонька умная. Нонка тоже умная, хоть и с придурью. А у меня просто хорошо развитое воображение.
— Вот и вообрази себе, как обыграть множественные зеленые штрихи.
— А нельзя было их вовсе не делать?
— Нет. Столбняк и неминуемая смерть ждут каждого, кто не обработает раны…