Она размашисто идет по коридору издательского дома. Прочь, прочь из этого гнезда разврата. И как только она смогла проработать и здесь столько времени? Теперь она с гордостью может смотреть в лица знаменитых литераторов с портретов: она отстояла честь русской словесности в неравной борьбе с рыночной экономикой.
Нонна догоняет Моисеева.
— Сколько он вам должен?
Моисеев робеет. Ему нравятся зрелые женщины, но и жить ведь тоже как-то нужно.
— Десять долларов…
Нонна достает из сумки портмоне, откуда вынимает ту самую тонюсенькую пачку, которую утром получила от Хомякова. Отсчитывая по десятке, она приговаривает:
— Мише — штаны. Маме — новые карты Таро. Телефон, свет, газ…
Она коротко вздыхает и протягивает юноше десятку.
— Спасибо…
— Купите Толстого, прочтите за мое здоровье!
Уже на лестнице ее хватает за локоть Дроздов.
— Нонна, хочу специально довести до вашего сведения: вы всегда желанный гость на моей кушетке. Я имею в виду врача — сексолога-психолога…
На этот раз Юля садится за руль с опаской. Она уже поняла, что ее машина обладает вздорным характером и может вести себя как угодно. Беспардонно живет своей жизнью, не обращая внимания на хозяйку. Захочет — заведется, а не захочет — придется опять в багажник за тросом лезть. Но на этот раз завелась сразу.
— Какая нахалка! И почему же ты глохнешь, когда хочешь, и заводишься, когда пожелаешь?
Машина тревожно урчит.
— Нет, нет, нет, беру все свои слова обратно, — торопливо говорит Юля, нежно погладив руль. — Девочка моя…
Помирились. Едут. И пробок нет. Большая удача. Показалось чахлое солнышко. А вот и знакомый силуэт. Нонка идет по улице. Как всегда спешит, торопится заработать копейку. Самое время разыграть, отвлечь от прозы жизни. Сказочным феям не нужно так хмуриться. И Юлька бьет по тормозам.
— Далеко?
Нонна испуганно вздрагивает.
— Ю! Поганка, напугала! В церковь иду.
— Грехи замаливать? Ты же святая!
— Не шути так — грех. На вторую работу иду… Вернее, уже на единственную.
— Садись, доколдыбаем как-нибудь до храма твоего. Девочка моя, правда, капризничает…
Нонна садится в машину.
— А чей-то ты? Покинула деятелей эротического фронта?
— Да вот… По счастливому стечению туманных обстоятельств…
— Туманных! Это они для тебя туманные, а для остальных прозрачны, как слеза младенца. У тебя с мужиками в отношениях полный абзац. Вот и весь туман.
— Грубо и жестоко.
— Зато честно!
— У тебя тоже нет никого.
— Не переводи стрелки. У меня бывает время от времени, а у тебя…
Нонна открывает рот, но не успевает ответить.
— Полная задница!
— Гопница!
— Недотрога!
— Жвачку во рту пережевываешь, ходишь, как с пожаром на голове, а тебе уже тридцать с гаком.
— А тебе, можно подумать, с таком. Тебе в твоем возрасте стыдно принца ждать. Это ты соплюхам оставь.
— Почему стыдно? У меня даже мама в это верит!
Юля во все глаза смотрит на Нонну, забыв про перепалку.
— Что, правда?
Нонна смущенно опускает длинные ресницы.
— Ну.
— Нет, а моя только в деньги.
— А Сонькина только в родовые отношения.
— Ну да. «Дядя Изя, тетя Сара…», — пародирует Юлька экзальтированную мать Сони.
Подруги смеются.
— Я, между прочим, получила заказ на платье от самой Александровой.
— От балерины или спикера парламента?
Юля обиженно бубнит:
— От балерины. Это был, между нами, девочками, профессиональный подвиг.
— Подвиг! На амбразуру грудью — это подвиг. Ребенка из детского дома усыновить — это я понимаю, миллиард украсть из банка на спор — тоже здорово. За это даже в тюрьме посидеть не обидно.
Юля укоризненно качает рыжей головой, а подруга между тем развивает криминальную тему:
— Ага, главное, чтобы не отняли. Главное — успеть передать потомкам. А ты просто хорошо выполнила свои профессиональные обязанности, молодец.
— Спасибо, что похвалила. Знаешь, когда я к Воропаеву пришла семь лет назад, когда ему идеи все свои отдавала, а он по Парижам шлялся, то все переживала, прославиться хотелось. А потом, знаешь, привыкла. Думала, что все свои иллюзии растеряла. А как возможность самостоятельной работы опять появилась, так знаешь, как все эти иллюзии повыскакивали!..
Юля отпустила руль и стала ловить невидимые иллюзии, роем кружившиеся вокруг нее.
Нонна всегда была непримирима к чужим заблуждениям:
— Я заметила, что иллюзии, как клопы, — вечные!