Десять голов послушно повернулись к этой кокетливой особе.
— Эта картина похожа на… — Соня вдруг заметила отсутствие Романа.
— На что? — выдыхают десять ртов.
— Вообще, конечно, я вам скажу…
«Куда же делся этот юный пролетарий?»
— Что?
— Художник… Извините, пожалуйста, но я должна идти.
Нет в жизни никакой гармонии. Все выдумки! Она, Соня, женщина решительная и может на многое пойти ради счастья, тем более что для достижения заветной нирваны ей всего-то и нужны — мужчина и искусство. Ну, почему, почему, почему ее постоянно обкрадывают то на одну, то на другую часть мечты? Муж Жорик — эстет и импотент, Роман оказался сексуально активным тупицей. Может, от добра добра не ищут? Пора остепениться и… Нет, пора не настала. Потому что во дворе Соня увидела Рому, стоящего за скамейкой и флиртующего с молодой девицей с темными, почти черными тенями на веках. Девица сидит на скамейке вполоборота к Роману и демонстрирует ему глубокое декольте на своей небольшой, почти детской груди, сдавленной черной кожаной жилеткой. Вот пугало! Ужас, летящий на крыльях ночи. Пародия на кошмар! А Соня не просто ревнива, она может быть отвратительно скандальной. Это тоже заметно отличает ее от сдержанной Нонны и ленивой на разборки Юли. Сейчас она устроит этим детям пролетарских окраин буржуазную революцию. Сейчас они увидят классовую месть интеллигенции в действии.
Рома, заметив ее издалека, широко улыбается девице и что-то шепчет ей на ухо. Девица оглядывается и встает. Когда Соня приближается к ним, девица, оглядев ее с ног до головы, насмешливо кривит рот:
— Бабуля, не торопись, одышка одолеет.
— Форточку захлопни, дует.
— Ведьма старая.
— А ты — голожопая идиотка.
Соня угрожающе нависла над ребенком, почти ровесницей ее Лерки. От этой параллели стало тошно, и Соня сжала кулаки. Угрожала она не девочке, а собственным годам, неожиданно восставшим против хозяйки. Но девица уразумела это по-своему и ушла, испугавшись.
А Рома повеселился. Он любил, когда отношения между людьми выплескивались из границ политкорректности. Слова этого он не знал, да и к чему? Он любил бои без правил, особенно женские. Ни с чем не сравнимое удовольствие ему доставляло смотреть, как его небольшого роста матушка всерьез поколачивала отца.
— Ну что, экскурсия закончилась? — лениво спросил он.
Неожиданно Соня почувствовала себя виноватой: за то, что дала волю своей любви к искусству, фактически изменив с ним Роме, и за эту накрашенную дурочку, которую согнала со скамейки.
— Я просто ответила на вопрос.
— Ага, один маленький вопросик… Да ты на вопросы отвечаешь, даже когда их тебе не задают. Непонятно, как в мире-то все без тебя складывается.
— Просто людям было интересно…
Ох, Рома! Не знаешь ты, что такое политкорректность. А еще ты, как и любой мужчина на свете, ненавидишь чувствовать себя дураком. Просто сатанеешь от этого. Вот и сейчас взбесился. Схватил бедную женщину за плечи и трясет что было сил:
— Ты чё, самая крутая? В зеркало на себя посмотри. Престарелая фотомодель…
Соня хмуро молчит, и Рома отпускает ее.
Они рассаживаются по краям скамейки, предчувствуя близкую развязку. Рома с сожалением вспоминает:
— «Локомотив» прошел в первую лигу. Я футбол из-за тебя пропустил.
— Я просто хотела показать тебе картины.
— Чё ты меня все паришь и паришь?! Все грузишь и грузишь? — автослесарь и водитель эвакуатора снова распаляется. — Я давно заметил, что ты простых людей не любишь. Меня подкалываешь постоянно. А я что тебе, мальчик, что ли, так все мимо ушей пропускать? Я тебе не отстойник, чтобы меня грузить всякой лабудой. За последнее время я вообще русский язык плохо понимаю. Что ты там гонишь? Я тебя просил — пошли ко мне, видак посмотрим, как люди, про работу мою поговорим. Просил?
— Я с удовольствием… Я ведь хотела… Я кассету принесла.
— С удовольствием! Хотела! — передразнивает Рома. — А сама чего принесла? Какие-то извращенцы друг за дружкой по полю бегают…
— Это не извращенцы! И это не поле! Это был Феллини!
— Только без лекций! Бегают, бегают…
— Господи, какой же ты темный! Как ночь в Улан-Удэ.
— Вот и классно. Чего ж ты со мной носишься?
К Сониному горлу комом подкатывает приступ честности:
— Комиссарского тела захотелось.
— Полакомилась, и хватит. Хватит! Я, пожалуй, пойду. Отыгрался хрен на скрипке…