— Гениально. Ты меня вдохновила, я создам коллекцию «Графиня из Гонконга»! Будешь моей моделью?
Нонна отмахивается.
— Меня уже табачная фабрика ангажировала.
— Будешь! Попробуй только отказаться.
— Юль, я ж не актриса… И не модель… Пропорции не те. Я придумать могу, а исполнить не всегда.
Соня кивает.
— Мы это заметили. Особенно сегодня.
— Это так, ерунда. От безденежья и безнадежья.
— Если ограбление Воропаева не отменяется, то пошли. Мне все больше и больше нравится эта идея.
Они разделили обязанности: Нонка нейтрализует охранника, Юля выбирает платье и лично осуществляет акт ограбления, а Соня будет на подхвате.
Нонна заранее пришла в зал и стала примерять блузки, заведомо тесные в груди. Шторку, будто случайно, не запахнула. Охранник чуть шею не свернул, подглядывая за ней. Какие там двери! Какая там безопасность!
И вот уже Юля стягивает с манекена желтое, в черный горох, шелковое произведение собственного искусства и, свернув его, пытается затолкнуть в бездонную торбу Сони. Но у Соньки там недоеденный пирожок и кусок гипсовой лепки для образца. В другое время Юля двинула бы подруге за такое безобразие, но сейчас не до этого. Она сует платье за пазуху. Теперь главное — вынести его. Юля посылает воздушный поцелуй портрету Воропаева, и они с Сонькой припускают по коридорам служебных помещений. Издали послышалось бравое цоканье каблуков администраторши Ирины, и Юля ныряет в одну из боковых ниш, а Соня бесстрашно бросается навстречу Ирине.
— Да что это такое! Гляньте-ка, гляньте-ка! — Соня выворачивает воротник своей рубашки и, словно желая вырвать его с корнем, показывает обескураженной Ирине.
— Простите, как вы сюда попали? — строго вопрошает Ирина. Правильно ее Овчарка ценит.
— Вы только посмотрите! Купила, понимаешь, в вашем бутике! — говорит Соня с ударением на последний слог. — Ужас, ужас какой-то!
Ирина, верная сотрудница модного дома «Воропаев», пятится от сумасшедшей, напирающей на нее всем телом. А Соня широкой спиной закрывает от маленькой Ирины Юлю, которая выбирается из своего укрытия и бежит к двери в торговый зал. За спиной она слышит перепалку Сони и Ирины:
— Кривой шов-то, и воротник топорщится…
— Но это не наше изделие! Женщина, вы что, психованная?! Это не наше!
Юля выбегает из служебного помещения и мчится через зал к выходу на улицу, придерживая вдруг ставший солидным живот.
Они хохотали, вспоминая Ирину, и хвалили охранника за мужские слабости. Рисовали Нонне блестящую змею, которая выползала из декольте и стремилась к спине через левое плечо, и дальше, к ягодице. Пытались рисовать и на попе, но Нонка запротестовала. Кто увидит? Плечо, спина — все это будет открытым, а на заднице-то к чему? Ну ладно. Нет так нет. Соорудили прическу, для которой сгодились кусочки проволоки, оставшиеся от платья балерины Александровой.
И вот уже Нонна стоит под мигающим фонарем. Незнакомая, какая-то чужая. Последние штрихи — Соня распушает мех, Юля приподнимает завиток волос.
— Все, с богом! — выдыхает Нонна.
Соня соглашается:
— Да, к черту!
Юля уточняет:
— Ни пуха ни пера!
— Да, к черту! Только не смейте там появляться! Все, пошла…
Нонна, как листок от дерева, отрывается от подруг и идет к ресторану.
— А что такого? Почему нам в ресторан нельзя? — недоумевает Соня.
— Не видишь, человек смущается.
— Она так манто носит, словно всю жизнь это делала.
— Это у нее от перевоплощения.
Нонна подходит к двери ресторана и оборачивается. Соня кричит:
— Мы тебя у Лосевой подождем.
Нонна машет им рукой. Вернее, это уже не Нонна, а графиня из Гонконга.
— А что это у нее за авоська в руках? — неожиданно спрашивает Юля. — Я такого не предусматривала в имидже дамочки из Гонконга.
— Откуда я знаю? Пошли к Лосевой. И почему эта клуша мобильником не обзаведется?
— На какие шиши?
— Послушай, если все леденцы, которые она Мишке покупала, на деньги перевести, давно можно было купить.
Метрдотель Нонну осмотрел и обнюхал. В нем пропадал талант ищейки. Впрочем, не так давно, всего каких-нибудь пятнадцать лет назад, он подкармливался от необъятных хлебов КГБ — наблюдал за разгульными соотечественниками и нервными иностранцами, мечтая застукать момент передачи запрещенной рукописи в нечистые лапы западного журналиста. Но Пастернак уже переправил своего «Доктора Живаго», а Солженицына уже выдворили из страны. Однажды, в молодости, он видел Бродского, но так и не узнал в нем великого поэта современности. А потом и тот уехал. Нынешние блюстители безопасности работы не предлагали, и старый метрдотель скучал. Но орлиный глаз ведь не выколешь.