Петя, сморкаясь, качнул головой в ответ.
— А вы ей кто будете?
— Подруги…
— Друзья…
— Ну вот что, «подруги», — решительно приступил к делу старший. — Протокол составлять будем. Ваша-то невменяемая даже имени своего назвать не смогла.
— Ну чего ты, Ильич. Не знаешь, что ли, это ведь Тереза Обломова, — прогундосил Петя.
— А мне один хрен. На сцене выпендриваются, бабки лопатой гребут, совсем совесть потеряли. Она за руль садится в таком состоянии, в каком я, взрослый мужик, до сортира не дойду — сдохну по дороге…
— Видать, дядя, сортир у тебя под Питером, — огрызнулся Паша.
Юля двинула его по ноге:
— А у тебя, балбес, видать, денег много. Молчи, идиот! — и улыбнулась пожилому гаишнику: — Так что там насчет протокола? Может, так договоримся?
— Так-так, об косяк. За рулем в нетрезвом виде — раз, архитектурное сооружение разрушила — два, зеленые насаждения попортила — три.
— Эй, эй, подождите, какие зеленые насаждения? — забеспокоилась Юля.
Петя, смущаясь, отводит глаза:
— Она, это, когда из машины выпала, весь газон заблевала.
— Я и говорю, нанесен вред зеленым насаждениям, — подкрепляет сказанное старший. — А к нам, между прочим, два раза в год садовник из Питера приезжает.
— Хорошо, что не из Амстердама. И сколько вы с нас вымогаете?
— Вы что, хотите к своей подружке в отделение? За дачу взятки должностному лицу? — громыхнул усач.
— Ну, положим, взятку вам никто пока не давал. А главное, не даст. У нас денег нет. Украли.
Все, пора кончать этот разврат! Юля вдруг увидела себя со стороны. Вот она, дочь Ларисы Артемьевой, наследница миллионов и лесопилки, стоит посреди приграничного городка и препирается с двумя ментами, один из которых нахально вымогает деньги, а второй трубит, как слон перед засухой. А между тем, время вечерней ванны и бутылочки сухого.
— Где это ваше отделение? — спросила Юля.
— За парком, — ответил усач.
В отделении милиции Юле были не рады. И Паше Культе не обрадовались. Пожилой капитан в «бухгалтерских» нарукавничках хмуро смотрел из-под очков.
— Здравствуйте. У вас задержанная Тереза Обломова?
— А вы кто? — спросил капитан.
— Мать!
— Вы — мать?
— Я имела в виду мать-перемать. Хотела выругаться, понимаете?
Капитан развеселился и открыл амбарную книгу.
— Посмотрим. Узнаем. Ответим.
— Помогите! — взмолилась Юля.
Капитан, листая страницы, заверил:
— Поможем. Запоминающаяся фамилия. Вроде из русской классики?
Паша отчаянно закивал.
— Вроде не было такой.
— Как нет? — Юля похолодела.
— Хотя подождите, Тереза одна есть, с вьетнамской какой-то фамилией.
— С вьетнамской?! А почему с вьетнамской?! И как вы вьетнамскую от китайской отличаете? Или от корейской?
— А, вот, нашел! Напалмова!
— Это не она.
— У нас Терез больше в обезьяннике нет. А она так назвалась. — Капитан читает, водя пальцем по строке: — «Записано со слов задержанной». Как она артикулировала, так мы и зарегистрировали.
— Где он, ваш обезьянник?
— А вам зачем?
— Как зачем? Великую певицу земли русской хочу забрать.
— Не положено. Протокол, штраф. Знаете, в каком состоянии она к нам доставлена?
— Не иначе как сильного алкогольного опьянения?
Капитан молчал, с любопытством ожидая развязки.
— Что, денег хотите? — догадалась Юля.
— Точно, — признался дежурный.
— Сколько?
— Сто! — недолго думая, сказал он.
— Пусть она у вас еще посидит.
Юля повернулась, чтобы уйти. Главное, чтобы Паша ничего не испортил. Но тот пребывал в шоке и молчал.
— Пятьдесят, — полетело Юльке в спину.
— Да сколько угодно. У меня все равно нету.
— Сорок.
Юля навалилась на стойку:
— Нету!
Дежурный задумался:
— Певица?
— Певица, будь она неладна.
— Тогда концерт для персонала.
— Какой концерт? Мы что, фронтовая бригада?
— Не выпущу, — без всякой угрозы сказал капитан.
— Выпустите, на фиг она вам сдалась, такой подарочек?
— Пусть поет, раз певица. — И это был вердикт.
Юля повернулась к Паше, надеясь найти у него хоть какую-нибудь поддержку. Но тот вытянул руки вдоль туловища и теперь был похож на провинившегося подростка.
— Да, блин, пусть поет, если сможет! — крикнула Юля.
— Вот это дело. Сейчас приведу.
Капитан скрылся за дверью и через несколько минут вернулся с Терезой. Та едва передвигала ноги в тяжелых армейских ботинках без шнурков.