Часть вторая
Городских я не очень люблю. Прокопченные все какие-то, неполезные, местами порченные. Хотя, надо признаться честно, что и местных недотырей не люблю тоже. Но местные бычки в сухую траву не кидают даже после пива. К природе они ближе. Поэтому снисхождение я им периодами оказываю. Для разнообразия. Если всех перевести, в местном биоме будет экологическая катастрофа. А я-таки за гармонию.
Но недотырей не люблю...
Богатыри хоть и опаснее – каждый пленить тщится, но в общении – не сказать, насколько приятнее. На руках носят, ручки целуют, коленочки...
– Ядвигою... – копирует тот, что постарше да почернявее, мою интонацию. – Имя-то какое дурацкое. Что тебе мамка более нарядного не могла придумать?
– С нарядами у меня не очень, – честно признаюсь я. – Лес, хоть и грибной, но на полноценный гардероб не насобираешь.
– Чиво-о-о?... – морщится он пьяненько.
– Ничиво-о-о! – фыркаю я.
А еще городские...
– А ты не пугливая, да?
– А чего мне бояться? «Секс я знаю, лес люблю...»
Смешно пока им.
Ну-ну... – прищуриваюсь я довольно.
– Перепутала ты. По-другому в этом анекдоте говорилось.
– У меня свои анекдоты.
И чувство юмора тоже специфическое...
Часть третья
Иду я в сторону чащи, а не деревни, и мой трехглавый караул минут через пять начинает осознавать подвох.
– Эй, как там тебя, деревенская! Куда ты? Деревня там.
– А я на хуторе живу. Там... – машу рукой в другую сторону.
– Так это далеко, что ли? – недовольно куксится толстый. – Мне сандаль трет. Я далеко не пойду.
– Сандалия, – не сдержавшись, поправляю я. – Здесь недалеко, почти как до деревни. А как дойдем, я тебе с ногой помогу... Перестанет натирать.
Нечему натираться будет.
– Ладно... – похабно ухмыляется он. – Ради такого и потерпеть можно.
И терпит он совсем недолго, а потом опять начинает ныть:
– Далеко еще? Я больше не могу!
Молча поднимаю повыше юбку сарафана и завязываю под ягодицами, повышая слюноотделение болезных.
– Чего идти-то? – вдруг изрекает чернявый, притормаживая. – Давай уж здесь все пожарим, что положено.
– Не выйдет... – улыбаюсь я. – Муравьи здесь красные... кусают, словно осы!
– Где? – смотрят они себе под ноги.
Незаметно веду руками, и муравьи вдруг появляются из-под пней, лесин и шевелятся даже во мху.
– Ай! – вскрикивает жирный. – Ай!!!
С удовлетворением наблюдаю за самоизбиением болезных.
Пора нам кого-нибудь потерять...
Отворачиваюсь, ускоряясь по тропинке дальше. Шлепая по себе и матерясь, караул бежит следом.
С хохотом прибавляю ходу, стирая за нами тропинку. И через несколько минут бега толстого уже не видать.
Это тебе подарок, Леший. Развлекайся...
Распускаю юбку сарафана обратно.
– А где Мишаня? – оглядываются оставшиеся.
– А Мишаня ваш обратно рванул. В деревню. Я видела.
Подозрительно оглядываются, но идут.
– Долго идем что-то...
– Да вот болото пройдем, и хутор уже будет.
– Может мы того, – толкает в плечо чернявого самый скромный. – Не пойдем дальше?
– А куда пойдете? – ухмыляюсь я. – Тропинку мы потеряли. Солнышко садится... Кругом топи... И волки сейчас к овечьим стадам бегают. До хутора ближе. Идите за мной.
– Братишка... – шепчет скромняшка чернявому. – Она же специально нас заблудила, сука! Давай ее пресанем, пусть к деревне обратно ведет!
Прыгаю на первую кочку. Незаметно веду над тиною пальцами, высвечивая себе путь.
– Эй, архаровцы, чего стали? Давайте за мной!
Недобро переговариваясь, не спеша прыгают следом. Мы заходим глубже в топь, кочки становятся реже и мягче. Комары назойливее. И скромняшка в какой-то момент поскальзывается, с плюханьем шлепается в воду, оказываясь по пояс в трясине.
Крича от ужаса, он дергается, хватаясь руками за ломающиеся под ними ветки.
– Не дергайся. Быстрей затянет.
Разглядываю с любопытством его лицо, искаженное ужасом.
– Помогите!!
Чернявый сомневается, трогая колеблющееся под ногой болото.
– Братишка, помоги!!! – с бульканьем болезный погружается по самую грудь.
Чернявый трусливо делает шаг назад, близко посаженные глазки бегают.
Ну, так неинтересно! Пусть помучается еще. У жертвы должен быть шанс. Иначе скучно. Наклоняю ему гибкую лесину понадежнее, позволяя зацепиться руками. Минут десять мучений, и он вылезает на малюсенькую круглую опушку. Тяжело дыша и с ненавистью глядя на товарища.