Он попытался придвинуться ближе. Его рука сжалась на моей талии сильнее и я почувствовал, как корсет выдавливает мой желудок наружу. Вот же прилип как банный лист! Надо как-то культурно намекнуть ему, что я вообще-то натурал.
Я попытался отстраниться, но Милош оказался крепышом. Музыка играла, мы кружились, и с каждым оборотом он прижимал меня всё настойчивее.
И тогда я понял — пора действовать!
Глава 4
Всё! Моё терпение лопнуло.
Я резко дёрнулся и оттолкнул его обеими руками в грудь. Герцог пошатнулся, но устоял.
— Эй! — рявкнул я. — Руки убрал, Ромео недоделанный! Я не давал согласия на обжималки с каким-то дрищем!
Музыка споткнулась и замерла. В звенящей тишине набатом загремел лошадиный смех Шандора.
Милош стоял передо мной, растерянно моргая. Его челюсть медленно сползала вниз.
— Милая, я совсем не понял, что вы сказали… — он говорил очень медленно. — Это отказ или согласие?
— Коней притормози, болезный! — я с угрожающим видом шагнул ему навстречу. — А то схватишь леща по холёной физиономии!
Милош побледнел. Его губы дрогнули. На секунду мне даже стало его жалко: парнишка стоял, как побитая собака, которая не понимает, за что её наказали.
— Но ведь вы сами искали встречи со мной, — прошептал он обиженно и так тихо, что я едва расслышал. — А теперь отказываете мне на виду у всех? — герцог ненадолго замолчал. Кажется, он пытался сдержать подступающие слёзы. — Вы желали обидеть меня? Но за что? — Милош опустил голову, его плечи поникли. — Хотя… раз вы так решили, я уважаю ваш выбор.
Он резко развернулся. В его движении было столько трагического пафоса, что я бы рассмеялся, если бы не лицо маркиза Лукасца — старик побелел, как полотно.
— Мама! — громко произнёс Милош, шагая к столу. — Мы уезжаем!
Донка вскочила с места.
— Сын мой, что случилось? На тебе лица нет!
— Это неважно! — отрезал Милош.
Он повернулся к маркизу и коротко поклонился.
— Маркиз, благодарю вас за прелестный приём, но я немного устал. Прошу меня извинить и… прощайте!
Толстяк бросился вперёд, едва не споткнувшись о ножки соседних стульев.
— Но, Ваша Светлость! — в его голосе звучало кричащее отчаяние. — Вы могли бы отдохнуть в нашем доме. Шарлотта будет безмерно рада!
Милош остановился, медленно обернулся и посмотрел на меня. В его глазах плескалась вселенская печаль. Мне почему-то стало не по себе.
— Я сомневаюсь в этом, Милорд, — тихо сказал он. — Прощайте!
Герцог взял мать под руку и направился к выходу. Шандор тоже поднялся из-за стола. Он озорно подмигнул мне и последовал за родственничками. Вскоре весёленькая троица растворилась среди бесконечных деревьев цветущего сада.
Маркиз так и остался стоять с открытым ртом посреди веранды. Его руки дрожали, а щёки подрагивали, словно их щипал кто-то невидимый.
— Ну вот, ушли… — пробормотал он себе под нос.
А потом обернулся ко мне, собрав всё своё широкое лицо в комок злобных складок. Его ноздри ходили ходуном, а рот изогнулся перевёрнутой подковой.
— Неблагодарная наша дочь! — грохотал он, потрясая кулаками в воздухе. — Как смела ты… Врата геены огненной отверзли уста твои, несчастная! Его Сиятельство… ох… — старик схватился за сердце и вдруг растерял всю свою напышенность и важность. Вайорика подлетела к нему и помогла устроиться на стуле.
Я скрестил руки на груди.
— Да чего ты так разнервничались? Подумаешь, психанул малец!
Маркиз скосил на меня покрасневшие глазки:
— Прочь. Прочь с глаз наших. Мы позже решим, что делать с тобой, — еле слышно произнёс он и отвернулся.
Служанка тут же возникла рядом со мной. Взяла под локоть:
— Миледи, ради всех святых, вам лучше послушаться отца, — прошептала она. — Я провожу вас в ваши покои.
Я посмотрел на маркиза. Он сидел спиной ко мне, глядя в сторону, куда ушли гости. Грозный господин вдруг превратился в ссутулившегося, больного, несчастного старика.
— Что же теперь будет с нами?.. — повторял он обречённо. — Ох… мы не знаем…
Вайорика настойчиво потянула меня к дому.
— Ладно, — буркнул я. — Пошли.
Дорога до спальни показалась бесконечной.
Служанка молчала, только крепче сжимала мой локоть. Её пальцы впивались в кожу, будто она боялась, что я вот-вот дам дёру. Мы шли по длинным, душным коридорам, увешанным портретами каких-то разряженных типов в париках. Казалось, что их глаза с презрительным осуждением следили за мной.