С начала нашей встречи не прошло и десяти минут, а на моей совести оказалось уже три трупа. Я посмотрел на себя — и штаны, и футболка были алыми от крови, отчего я был похож на мясника, чересчур увлекшегося работой. Кровь была липкой и источала сладковатый запах.
Я не видел смысла ни в неожиданно развившемся конфликте, ни в этих смертях. Мне была совершенно непонятна агрессивность, с которой эти люди на меня набросились. Я чувствовал себя пресквернейшим образом.
Наверно у меня началась истерика. Мне стало плохо, и я опустился на колени в мягкую глубокую пыль и сидел так некоторое время, пытаясь справиться с навалившейся вдруг слабостью. Я нагнулся, и у меня вырвало рядом с обезглавленным телом агента. Мне стал невыносимо противен этот жестокий мир и мой искусственный облик громилы. Романтика поединков на мечах испарилась, оставив вместо себя зияющую пустоту.
Неожиданно остро захотелось вернуться домой в Вергвуд, где я мог бы спокойно устроиться в своем любимом кресле и неспешно потягивать пиво, занимая свою голову только мыслями о женщинах и переводах. Как я недооценивал прелести своей прежней жизни! — подумал я с грустью. Но неумолимая в своей жестокости действительность быстро привела меня в чувство.
Глубокая рана на бедре сильно кровоточила, и я потратил некоторое время на то, чтобы ее затянуть. Минутная слабость прошла, стоило лишь заняться каким-то делом.
Наверно в этих краях не все обстоит благополучно с правами человека, — невесело ухмыльнулся я, как только мне удалось немного взять себя в руки.
Во время нашей стычки деревня обезлюдела. Все ее жители попрятались в домах, напуганные происходящим. Даже причудливые на вид собаки попрятались во дворах. Наверно и они чувствовали ненависть, которая еще минуту назад разливалась от дерущихся широкими магическими волнами.
Вскоре я заметил, как жители деревни появляются по двое — по трое и настороженно приближаются ко мне. Я приготовился к самому худшему, равнодушно перебирая в памяти немногочисленные способы расправы разъяренной толпы с неугодными. В конце концов, меня обступили плотным молчаливым кольцом. Но, к моему удивлению, на лицах людей светились робкие улыбки, которые в сочетании с одеждами из тонких полосок кожи делали их похожими на дебютирующих артистов варьете.
— Как тебя зовут, чужестранец? — нарушил молчание один из них, по всей видимости пользующийся наибольшим авторитетом. Его голос был мягок и певуч.
— Марк, — ответил я и поднялся на ноги.
Я был выше на голову любого из мужчин этой деревни. Как впрочем и тех троих, которых мне пришлось убить.
Нужно было быть полным идиотом, чтобы не распознать во мне чужака, — осенило меня.
— Мое имя — Мартин, — сказал мужчина. — Ты хороший воин. Ты один справился с тремя слугами старейшины Дальней деревни.
Люди в толпе оживленно зашептались друг с другом, явно восхищаясь моим подвигом.
— Это очень не просто — победить слуг Грима, добавил Мартин.
— Кто такой Грим? — спросил я недоуменно.
Я выудил это имя из памяти агента, но мне хотелось узнать о нем как можно больше.
— Это старейшина Дальней деревни, — удивленно ответил мужчина. Он окинул меня внимательным взглядом и добавил:
— А ты, я вижу, чужеземец?
— Да, я пришел из дальних краев, — ответил я уклончиво, еще не зная насколько можно доверять этим людям.
— Закопайте трупы! — коротко бросил Мартин кому-то в толпе, и я увидел, как несколько мужчин засуетились вокруг трупов.
— Если ты смог справиться с ними один, — Мартин кивнул в сторону распростертых тел, — значит ты очень хороший воин. Их приятели не появятся здесь раньше чем через сутки, и ты можешь спокойно отдохнуть у меня дома, а завтра уйти со свежими силами и без труда оторваться от возможного преследования.
Я решил не отказываться от предложения Мартина, и вскоре он привел меня в свою глинобитную хижину — одну из многочисленных мазанок, похожих друг на друга как близнецы-одногодки.
Внутри дома господствовал прохладный полумрак. Вместе с Мартином жили его жена, четверо детей — мальчики от двух до десяти лет, и его младшая сестра, лет двадцати на вид. Никакой мебели не было, так что скорее всего все спали и ели на постеленых прямо на глиняный пол собачьих шкурах.