— Пройдет лет десять, — наставлял меня Гаутама, — и ты забудешь не только все эти движения и приемы, но и с какой стороны берется в руки меч.
Я посмеивался над этими шутками, но мы были при деле, и мне нравилось находиться рядом с учителем. Я иногда на что-нибудь серчал и срывался, но сам Гаутама был невозмутим. Он сохранял присутствие духа даже тогда, когда в поединке я случайно разрубил ему грудь вплоть до хлюпающего кровью легкого.
— Ну ты даешь! — поморщился он и засмеялся, вместо того чтобы как следует накричать на меня, и, когда он смеялся, вместе с хлюпающими звуками из глубокой дыры между ребрами вылетали кровавые капли.
Я относился к Гаутаме с благоговением, он был для меня почти что святым. Всегда спокойный, всегда уравновешенный и готовый шутить в любой, даже не очень уж и приятной ситуации, он заражал своей силой. Я чувствовал, что все то время, которое я провожу вместе с учителем, входит в мою жизнь как нечто незабываемое и очень важное. Мне казалось, что если мне придется дожить до старости, я и тогда буду вспоминать наши долгие разговоры, в которых Гаутама ненавязчиво, в полной гармонии с моими устремлениями и желаниями обращал меня в свою веру.
Когда произошел этот несчастный случай, я мысленно бросился заращивать рану, но Гаутама мягко отстранил меня.
— Я достиг той стадии в своей жизни, — сказал он негромко, — когда лучшее, что ты можешь для меня сделать, это внимательно прислушиваться к моим словам. Для меня наибольшей наградой являются не почести, а ученики, воспринявшие мое представление о жизни. Ты, Марк, можешь относиться ко мне как к равному, но вдумывайся в мои слова. За свои пять с лишним тысяч лет я кое-чему научился в этой жизни, поверь мне.
Рана заросла в течении минуты, но этот случай крепко засел в мою память. Я понял, что кем бы не был Гаутама, но он все же святой, святой по духу. В том смысле, что он никогда не меняет свой спокойный взгляд на жизнь, к которому он пришел на своем долгом пути.
Как-то во время перерыва между занятиями медитацией, Гаутама неожиданно заметил:
— Слушай, Марк, я не говорил тебе этого раньше, но сейчас я могу тебе сказать, кем ты был в своей предыдущей жизни.
— Кем? — спросил я удивленно.
— Мной, — ответил Гаутама.
Я некоторое время обдумывал слова учителя, пока не убедился, что не совсем их понимаю.
— Но вы же еще живой! — возразил я.
— Ну и что? — спросил учитель. — нДМН ДПСЦНЛС МЕ ЛЕЬЮЕР.
— Но как же такое возможно?
— Почему ты думаешь, что перерождения осуществляются последовательно во времени? — спросил он. Помолчав некоторое время, он сам же и ответил на свой вопрос:
— Перерождения не обязательно следуют одно за другим. Это не эстафета, в которой дух передается от тела к телу, словно эстафетная палочка. Дух — это скорее состояние, нежели предмет. Ты прожил моей жизнью, и теперь живешь своей. До меня у тебя были другие жизни, но о них я ничего не могу сказать.
— А почему вы думаете, что вы — мое предыдущее воплощение? — спросил я.
— Мне об этом расказал мой бог, — ответил Гаутама просто, но в то же время многозначительно.
Рассуждения такого рода показались мне курьезом, и я не знал, какой от них прок.
— А что можно извлечь полезного из этого знания? — спросил я.
— Ничего, — ответил учитель. — Это просто голое знание, которое у нас с тобой есть и не более того. Сейчас я не вижу для него применения, но кто знает, может быть когда-нибудь возникнет такая ситуация, что без этого знания будет не обойтись.
Я засмеялся, до того забавной мне показалась такая мысль и вообще все эти разговоры про предыдущие воплощения.
— Смейся, смейся, — проворчал Гаутама, — я с каждым днем убеждаюся, что ты еще слишком молод, чтобы здраво рассуждать о таких важных вещах.
Он сделал вид что обиделся и угрюмо посмотрел в сторону, как бы потеряв ко мне интерес и наслаждаясь открывающимся вдали видом исполинского леса.
Я знал, что старик не в обиде на меня, да он и не мог ни на кого обижаться. Так мне тогда казалось.
— Хорошо, — пошел я на мировую, — лет через пятьсот мы возобновим прерванный разговор, и тогда я буду вести себя серьезней.
Гаутама неуловимым движением отвесил мне довольно тяжелый подзатыльник и тут же принял свой обычный, невозмутимый вид.
— После этого вы говорите, что вам уже стукнуло пять тысяч! — деланно возмутился я. — Бить ученика — стыдно!
— Докажи мне это, — предложил Гаутама.