Слава Богу, путь был так далек,
Что в конце забыли о начале.
И когда опять пришли туда,
В те края, откуда убегали,
Так смотрели, словно никогда
И нигде их раньше не видали.
1977
104
* * *
Моя любовь горька, остра, –
Как с сердцем жить моим? –
Ее порывами, как дым
Несет весеннего костра,
Как дым от высохшей травы,
На бледные кусты,
На слабый проблеск синевы
Апрельской высоты…
1977
105
В С Т Е П И
А. Ревуцкому
1
Проскакали кони,
Улеглася пыль.
И шумит спокойно
Эх, да седой ковыль.
И лежит убитый,
Закусивши рот.
То ли был бандитом он,
То ль наоборот.
И глядит, оскалясь,
В небо голова.
И шумит, качаясь,
Эх, да ковыль-трава.
1969
2
Пронеслись, столкнулись грудью,
Конь умчался на свободу,
Заалела кровь.
Кто, откуда, что за люди?
Повстречались, сшиблись с ходу –
И исчезли вновь.
Разлетелись, словно птицы!
Лишь одни лежит, не дышит,
Посреди равнин.
Кто убитый, кто убийца,
Кто расскажет, кто услышит? –
Знает Бог один!
1977
106
И З С Т А Р О Й П У Т Е В О Й К Н И Ж К И
В. Ковде
Странные люди встречались на свете порой мне.
Вот и еще – с сединою, со старым лицом.
Хмуро стоит над кровавой водой на пароме.
Чуб поредевший рукой завивает в кольцо.
И говорит, обратясь на закат воспаленный,
На языки огневые в осенней воде:
«Долго язвил свою душу железом каленым,
Правду искал, но ее не увидел нигде.
Бросил жену и детей, позабыл все, чему научился,
Или, вернее (смешок), постарался забыть.
Сжег документы и в путь по России пустился.
Где-то под Гомелем взяли и стали судить.
Кто? Да зачем? Да откуда? Да что за причина?
Ум повредился? А может, убийца иль вор?
Ладно б – калека, а то ведь здоровый мужчина
Взял в руки посох да прямо по свету попер.
Имя? Фамилия? Должность? – Иван Иванов, отвечаю.
Долго рядили, потом порешили – баптист!
Дали «червонец» за все! (Улыбнулся печально.)
Был молчуном, а теперь вот, как видишь, речист.
Скоро ли, нет... но вернулся на родину снова.
Те же заботы, привычный, наезженный путь.
Дети забыли – и стоит! – есть отчим, и, честное слово,
Если порой их жалел, то сейчас не жалею ничуть.
Вот и кочую чужой перелетною птицей.
Много ли надо? Народ наш жесток, но не скуп:
Хлеба краюху подаст, – а студеной водицей
Каждая речка богата, ручей или сруб…»
1977
107
М И Р Т
Дождь прошел. Листва черна.
Пахнет прелью из фонтана.
И пронзительно бледна
Дымка слабая тумана.
Сад невидим. Только мирт,
Из окна залитый светом,
Весь сверкает и дрожит
Под морским холодным ветром.
Словно нынче одному
Лишь ему неутомимо
Все лететь, лететь во тьму
Ледяных предгорий Крыма.
1977
108
* * *
С гор стекает туман голубой,
Неподвижное море белесо.
Кипарисы неровной грядой
Надо мной нависают с откоса.
В ожидании теплого дня
Зацветает миндаль – и по веткам
Словно бледные вспышки огня
Пробегают, гонимые ветром.
Как любовь, этот сумрак сквозной,
Эта ясная сухость аллеи,
Этот – тронутый чуть желтизной –
Зеленеющий воздух над нею,
Этот мартовский тающий дым,
Этот мох на витой капители,
Этот вдаль уплывающий Крым,
Отраженный в соленой купели.
1977
109
* * *
Путь не дальний, да грязь глубока,
Почва тяжкая – рыжий суглинок.
Как старухи, бредут облака
С полевых бесприютных поминок.
Пьяный ветер забился в поветь,
От дождя потемнели заборы.
Бог не дай никому умереть
Здесь в глухую октябрьскую пору!
Это ж сколько мучений родне!
Грузовик не проедет – на пегой
Разве что – и в объезд по стерне,
Да и то не пройдешь за телегой.
Нет, не дай Бог, не дай никому –
Даже Каину, даже Иуде –
Без того нынче в каждом дому
Затаились притихшие люди.
Не поверишь, что в часе езды
Блеск асфальта и грохот трамваев,
Видя жалкие эти сады
Да осевшие крыши сараев.
Нет! Уж лучше не думать! Молчи!
Недалёко уже и до цели –
До ворчания русской печи,
До ее огневой канители.
Хорошо еще торфа привез!
То-то славно мне будет порою,
Как ударит ноябрьский мороз
И земля загремит под ногою.
110
То-то будет в душе благодать