Он появился на свет по всему,
Если, едва приоткрыл он ресницы,
С выбитой фрески волшебные лица –
Легкие Музы склоняли к нему.
Мать его звали Надеждой. Красива,
Чуть безалаберна, чуть суетлива,
131
Много претензий, немного ума –
Пестрые платья, цветные косынки...
(Их из старья на разбитой машинке
Перешивала, кроила сама). Пела.
Любила хмельное застолье
Вскладчину; танцы, веселье и гам.
Впрочем, судить ее строго не стоит –
Все мы живем, как отпущено нам.
Что ж до отца молодого героя,
То от тебя, мой читатель, не скрою,
Я никогда его лично не знал.
Правда, Надежда порой в разговоре
Упоминала с тоскою во взоре
О капитане, потом о майоре
И подполковнике... Что ж, я не спорю.
Может быть, даже он был генерал.
Чувствую, скажет читатель устало:
«Что-то наш автор заврался никак!» –
Но почему бы и нет? Генералы –
Тоже мужчины! Увы, это так.
Да и отец ни при чем здесь. Есть отчим –
Полный брюнет с недовольным лицом.
Был он – мне рифма бормочет: рабочим! –
Нет, не рабочим. Он был – продавцом.
Может, поэтому в детстве Сережа
Видел все то, что не видели мы:
Банки сгущенки, и мясо, и рыбу,
Нежного сыра янтарные глыбы,
Окорока с золотистою кожей
И мандарины в разгаре зимы.
Мальчик рос тихим и вялым. Часами
В темном углу за большими часами
Мог он сидеть – пузырьки от духов
Перебирая, иль пуговиц горстку;
Иль в забытьи ковыряя известку,
132
Иль бормоча окончания слов.
Шла не Корова, а грузная Рова.
Пела не Птица, а странная Ца.
Ень проступал из окна олубого.
Ающий нег отряхая с лица.
Это зимою. Но веяло маем. Лезла
трава за осевшим сараем И, как
невеста, юна и бела – Возле
окошка черешня цвела. Нет, не
скажу, что она потрясала
Детскую душу, когда отрясала,
Радости нежной полна и тоски,
На подоконник свои лепестки.
В детстве природы мы не замечаем.
Это потом уже будут ночами
Сниться и сниться в привычном бреду
Тонкие ветви в уборе венчальном
В бедном и жалком, как юность, саду.
Это потом ты из дали неясной
Силиться будешь приблизить к себе
Солнечный день, молодой и прекрасный,
Камень крыльца и ворон на трубе...
1969–1978
133
* * *
Бледные сумерки марта,
Черная сажа ворон.
Тихо качнулся плацкартный
Тесно набитый вагон.
Тихо вздохнула соседка,
Вынув из сумки роман.
Пристанционная ветка
Зябко укрылась в туман.
И потянулись во мраке,
Смутно чернея вдали,
Лесопосадки, овраги –
Скудость весенней земли.
Скудость бесснежной равнины,
Мерзлые кучи песка,
Избы, сараи, овины, Воля,
и страх, и тоска. Будка за
насыпью белой, Капли на
мутном окне – Все, что
пока не стемнело, Видеть
отпущено мне...
1979
134
* * *
И горделивое, и резкое
Движенье плеч, бровей полет...
Но вырез губ – в нем что-то детское
И беззащитное живет.
Ты вновь мне снишься сельской школьницей,
Большим повязана платком.
Мороз. Поземка за околицей.
И солнце в небе ледяном.
Еще ты, право, не красавица,
Ты не красавица совсем.
Та красота, что вдруг проявится,
Пока не видима никем.
Судьба, что ждет, еще не меряна!
Портфелем машешь ты легко
И улыбаешься рассеянно,
Куда-то глядя далеко...
1979
135
* * *
В горячем саду остаются слова без ответа,
В горячем бреду разметалось бордовое лето,
Поднялся иберис, нигелла цветет голубая!
И клонятся маки, в махровом огне догорая.
И в сердце сарая безумствует сено от зноя,
И в мед загустилось недавнее наше былое,
И пьем мы его, в синеву запрокинувши лица,
До горечи той, что в глуби его душной таится.
Но пить нам и горечь с тобою, любимая, радость!
Ведь только хмельней от нее
этих капель тягучая сладость!
1979
136
* * *
Памяти Б. Лозового
Был – пламя и ветер
На этой земле.
Стал – память и пепел,
Летящий во мгле.
Был – голос звенящий –
И нежность, и страсть!
Стал – пепел, летящий
На землю упасть...
На травы и ветви,
На брошенный дом, –
Летящий по ветру
Во мраке сыром.
1979
137
* * *
Ограда. Яблоня за нею.
В бадье зеленая вода.
И все отходит, все бледнеет
И исчезает без следа.
И исчезает. О, не надо!