Не свою вину.
Не щадя себя, обильно
Ты прольешь ее
В Кенигсберге, в Гродно, в Вильно –
На пути своем.
Ты пройдешь землей изрытой
Через Брук и Гарц,
По Тюрингии сожженной,
По Саксонии спаленной,
Чтобы выйти на разбитый
Александерплац.
Но назад бегут вагоны –
Ждут или не ждут? –
На твоих блестит погонах
Праздничный салют.
Вождь глядит из-под фуражки –
От знамен огонь!
164
Выезжает маршал с шашкой,
Горячится конь.
Как страна тебя встречает!
Горе позади!
Инвалид храпит у чайной –
Орден на груди.
С барахолки тащат шубы,
Плач стоит и смех.
И поют, ликуют трубы,
Заглушая всех.
Это зрелость наша. Это
Ночь глухая без рассвета,
Карточки, пайки.
Вся страна – сплошная рана!
На полотнище экрана
Пляшут казаки.
Голоса их сыты, звонки.
Дни летят дымком махорки
Вереницей лет.
Ах, зашей их, мама, слышишь?!
Погоди. Не надо. Тише.
Где найдешь сейчас иголки?
Ниток тоже нет!
Нет и матери... Сурово
Ты глядишь. Но надо снова
Браться нам за труд.
Пусть и голодно народу,
Но – смотри! – опять заводы
Из руин встают.
Это общие заботы.
Хватит каждому работы –
Дел невпроворот!
165
Ну, солдат, берись, удачи! –
Это он в плену был? Значит,
Нам не подойдет.
Заходите... Позже, может... –
– Ах, ты!.. – и на крик.
Эй, солдат, неосторожно,
Прикуси язык.
Видишь розовые лица?
Ну? Чего молчишь?
Ты бежал из Аушвица –
Здесь не убежишь!
И трясет в вагоне тесном
Триста человек
По просторам неизвестным,
Но родным навек.
И считают перегоны
Через всю страну
Сотни, тысячи вагонов
В сторону одну.
Слышишь этот гул дорожный? –
Дальше от Кремля! –
Колыма – она ведь тоже
Русская земля.
И горят, сияют блики
На сухом снегу.
Тыщу лет тебе, великий,
Правь на страх врагу!
Без тебя, как детям малым,
Нам не жить и дня!
Но снимают с пьедесталов,
Бедного, тебя.
166
И, кряхтя под тяжким грузом,
Без прощальных слов,
Валят в кузов, валят в кузов
Штабелями дров.
Это ты хотел быть вечным?
Где же ты, постой?
Но уже иные речи
Льются над страной.
И с приходом сводит убыль
Победивший класс.
И поют, ликуют трубы,
Заглушая нас.
И глядим мы друг на друга,
Позади былая вьюга,
Светлый ясен путь! –
Но предчувствием испуга
Схватывает грудь.
И огонь бежит по коже
Душно, горячо.
Мир ловил меня, но все же,
Видишь сам Ты это, Боже,
Не поймал еще!
Он врезался в стратосферу,
Плыл в надзвездной мгле.
Он манил меня химерой
Счастья на земле.
Он бросал меня с размаха
В смрадную тюрьму,
Чтобы я в великом страхе
В ноги пал ему.
Выпекал из камней грубых
Тысячи хлебов, –
167
Но цингой шатало зубы
От его даров!
Да! Не раз я оступался.
Помню. Не забыл.
Но опять я подымался
Из последних сил.
И с немеркнувшей надеждой,
Веря и любя,
Шел к Тебе, Господь мой! Где ж Ты?
Я зову Тебя!
И зовет Тебя с мольбою
Край любимый мой
Каждой веткою живою,
Лугом и рекой.
Ты ль допустишь нас погибнуть!
Дай нам знак! Ответь!
Задыхаемся мы – ибо
Без Тебя нам смерть.
Дай прощенье нам, о Боже,
Чтоб – в крови, в грязи –
Вышли мы с дороги ложной
На Твои стези.
Чтоб из мертвого тумана,
С пира воронья,
Вновь восстала – осиянна! –
Родина моя.
1969; 1979
168
* * *
К вечеру море утихло и волны уже не выносит
К белым ступеням, ведущим из темного сада,
Где в нежелтеющем платье стоящая Осень
Дышит глубоко стекающей с листьев прохладой.
Славно идти вдоль по берегу мокрою галькой,
Слышать скрипенье ее под своею ногою,
Славно следить за крикливой, прожорливой чайкой,
Косо летящей над бледною пеной прибоя.
Что за корабль там возник и растаял навеки?
Кто там смеется за частой оградою сада?..
Жадной печали, что в каждом живет человеке,
Морю не надо, и чайке, и саду – не надо!
Дай же и мне позабыть о себе и о близких,
Дай мне растаять в потоке прозрачного света –
В поступи легкой беспечных ветров киммерийских,
В Осени этой, похожей на вечное Лето.