— Я не привык спать в одежде, — возразил, хватая деву за плечи, отодвигая её от окна и закрывая створки. От холода, снующего по комнате, стало невыносимо мёрзло. — И тебя никто не заставлял уходить на диван. Могла лечь рядом.
От возмущения Ануш даже не заметила моих манипуляций, смешно раздувая щёки и фыркая губами. При этом она открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на сушу, запахивала на приличной груди халат и трясла спутанными кудрями.
— Не переживай. Вряд ли я позарился бы на тебя. Ты, конечно, интересная женщина, но я предпочитаю тощих блондинок, — оставил за собой последнее слово, разворачиваясь и беря разгон в сторону санузла. Потребность отлить и помыться была выше, чем удовольствие выводить из себя Макаелян.
— Хамло, — услышал змеиное шипение в удаляющуюся спину. — Меня не интересуют высокомерные ублюдки с рыжей шерстью на груди.
Улыбнулся, теряясь в сумраке коридора. Надо же, какие выражения знает домашняя девочка. То, что Ануш росла с постоянными ограничениями в общение и в развлечение у меня не было сомнений. Уверен, что её первый поцелуй и девственность достались ублюдочнуму мужу, но он не оценил.
Справившись в ванной и обмотав бёдра сиреневым полотенцем (у кого-то слабость к этому цвету), прошёл на кухню, продолжая шокировать Ануш. Не скажу, что вчера был невменяемо пьян, оголяясь и занимая её спальню. Ощущение, что на провокации меня толкал чёрт, выбирающийся из глубин, учуяв скромницу врачиху.
— Не прилично расхаживать в гостях в одном полотенце, — окинула меня смущённым взглядом Макаелян, отвлекаясь от скворчащей сковородки. — Завтрак будет готов через пять минут. Как раз хватит время одеться.
И действительно, стоило мне вернуться в одежде, как на стол были выставлены тарелки с замысловатым блюдом и чашки с кофе. Расковырял содержимое, понюхал, отломил кусочек и засунул в рот. В общем, Ануш оказалась не обделена фантазией. Почти всё, что осталось от вчерашней попойки, было обжарено, посыпано сыром и залито яйцом. Достаточно вкусно. Особенно с ноющим желудком, всасывающим всё жирное и горячее как пылесос.
— Машеньку в понедельник отправляют в дом малютки, — сделала маленький глоток Ануш, вооружаясь ножом и вилкой.
— Я помню, — кивнул, с аппетитом опустошая содержимое тарелки.
— Чего собираешься делать? Медлить нельзя, — выжидающе уставилась на меня, прожигая космической чернотой.
— В понедельник запрошу справку из роддома и подам заявление с требованием сделать тест ДНК в суд. Копию отправлю в дом малютки, чтобы они не внесли ребёнка в списки на усыновление.
Я умышленно называл малышку нейтрально ребёнком, чтобы заранее не примерять к себе её наличие. Кто знает, чего ещё придёт в ненормальный мозг Гельки? Сейчас она написала отказ и свалила из роддома, а завтра припрётся в опеку и заберёт дочку.
А вот врачиха с лёгкостью звала её Машей. Вернее, Машенькой, как будто не существовало других имён. А самое главное, меня не корёжило от него. Словно малышка и правда уже родилась с этим именем.
— Хочешь, я покажу тебе её? — отложила столовые приборы Ануш и заковырялась в телефоне.
Глава 19
Ануш
Савелий замер и, на более долго, чем обычно, растерял выработанную годами невозмутимость. У него так красиво взметнулись и запутались в чёлке брови, что лицо застыло в выражение «возьми на ручки и пожалей». Не хватало только кривящегося в панике рта и жалостливых всхлипов.
— Я как раз нафоткала вчера утром, когда малышку переселили в кроватку, — открыла галерею и всунула под нос Рогову экран. — Пока оставались риски для жизни, и Машенька находилась в кувёзе, я вообще боялась фотографировать. Вдруг сглажу. Вот ещё одна. Здесь мы принимаем воздушные ванны перед кормлением.
Сдвигала пальцем картинку за картинкой, из-под ресниц наблюдая за Савелием. Паника сменилась любопытством, следом промелькнуло разочарование. Ну да, многие мужчины ожидают получить толстощёкого, румяного карапуза, а не бледную креветку, умещающуюся от ладони до локтя. И Рогов ещё не слышал, как Машуня умеет кричать, стоит опоздать с бутылочкой на пару минут.
Это матери не замечают у своих крошек ни отёчности, ни послеродовых гематом, ни опухших, гноящихся глазок. Для них красивее их малышей никого на свете нет, даже если у соседки по палате такая же личинка, укутанная в пелёнки.