Глава 1. Бунт
— Ева Михайловна, — вздыхает директор и устремляет на меня поверх очков чуткий и убедительный (по его мнению) взгляд. — Ну войдите же вы в положение. Поймите, наконец, все эти нормы и правила — они не зря придуманы…
— А я думаю — зря, — мне тоже надоел неплодотворный разговор, но сдаваться не желаю — интуиция подсказывает, что момент переломный и от моей твёрдости теперь зависит дальнейшее развитие событий. — Вот зря! Что важнее: выполнять свою работу как следует или выглядеть как все остальные?
— Ваши профессиональные качества никто не оспаривает, — директор невозмутимо кладёт подбородок на сложенные ладони. — Вы прекрасный педагог, и дети вас любят… Хотя кое-кто из коллектива считает, будто вы и учебную программу порой толкуете слишком… фривольно.
Я поджимаю губы и прикрываю глаза. Кое-кто, как же.
— Но поймите, — продолжает монотонно талдычить директор, — дети смотрят на вас! Они берут с вас пример! Конечно, многим родителям это не нравится. Только за последние пару недель мне свалилось с десяток жалоб на вас. В числе прочего обвинение в том, что я взял на работу сатанистку.
Он снисходительно улыбается и разводит руками, демонстрируя, что считает ситуацию смешной, но безвыходной. Я улыбку не возвращаю.
— Что плохого в том, что дети берут с меня пример? Что плохого в том, что они учатся отстаивать свою точку зрения, самовыражаться? Или научить этому не входит в задачи школы? Лучше учить лицемерию?
— Лицемерию? — директор поднимает руку, проводит короткими толстыми пальцами по лысеющей макушке, откидывается на спинку офисного стула и смотрит в упор. — Это не лицемерие, Ева Михайловна. Это умение ладить с окружающими. Находить компромиссы. Подстраиваться под общество. Очень важные навыки. Без них невозможно найти своё место в этой жизни. Уж так она устроена — все не могут быть бунтарями. Инертная масса — основа благополучного общества.
Он на удивление легко выдерживает мой яростный взгляд. Обычно люди отводят глаза.
— То есть, — цежу я сквозь зубы, — будем клепать из детей «инертную массу», так? Будем и дальше учить их быть как все, не выделяться из толпы, мыслить, как стадо?
— Будем, — пожимает плечами директор. — Мы будем, Ева Михайловна. Без вас. «По собственному желанию», полагаю, выйдет проще всего.
И протягивает чистый лист бумаги.
Я смотрю на него, не торопясь двигаться. В конце концов, чего стоит сдаться? Волосы я уже давно перекрасила в нейтрально-блондинистый, изменив своему любимому интенсивно-чёрному. На ногтях тоже вместо привычного тёмно-бордового или алого лака — простенький бесцветный. И буквально вчера уже подумывала начать снимать пирсинг из носа и губы хотя бы на работе (благо, остальные проколотые места под одеждой не видны)… Останется лишь запихнуться в эти нелепые брюки и блузку, прикрыть татуировки, отказаться от парочки побрякушек да от массивных стрелок на веках. Ну и что? Зато не придётся расставаться с полюбившимся делом. С ребятами…
Как во сне, протягиваю руку и сцапываю листок. Без разрешения вытаскиваю первую попавшуюся ручку из директорского органайзера и принимаюсь строчить. Буквы мутнеют, расплываются. Да ну, к дьяволу, ещё разреветься не хватало…
Директор всё это время сидит неподвижно и безмолвно, и лишь когда я протягиваю ему готовый документ, печально замечает:
— Жаль.
Следовало бы гордо задрать нос и уйти. В крайнем случае — хлопнуть массивной дверью. Но…
— Жаль? Да это мне вас жаль! — взрываюсь, вскакивая с места и нависая над растерянным мужчиной. — И то — далеко не так жаль, как ребят, которым вы с детства промываете мозги, запихиваете их в свои идиотские рамки, превращаете в таких же ограниченных и закомплексованных зомби, какими сами стали! Растите себе смену, нечего сказать! А стоит кому-то — хоть кому-то — выбиться из этой схемы, как вы и рады налететь куриной стаей, заклевать, разодрать на кусочки! Ломать надо эту систему, ломать к чертям. Больше ничего не поможет.
Разворачиваюсь, в несколько сердитых шагов пересекаю кабинет и уже у дверей слышу его тихий, бесстрастный голос:
— Ломать все горазды, Ева. А как придёт потом пора строить на обломках что-то новое — никто ничего не знает, не умеет и не хочет. Поверьте…
Не выдерживаю, оборачиваюсь с порога и замираю: Пётр Александрович сидит в пол-оборота ко мне, глядя в окно за спинкой кресла. И так странно падает сквозь жалюзи свет, так причудливо преломляется — словно громадные призрачные крылья выросли у директора за спиной, развернулись на полкабинета, раскрылись в невероятном размахе…