Так, стоп. Это был просто сон.
Я снова потягиваюсь и спрыгиваю с гамака, по-прежнему прижимая Эллимэлль к груди. Привычно верчусь перед плитой зеркального древа. Изображение запаздывает на пару мгновений. Надо бы не забыть добавить подкормку в полив.
Изучаю своё отражение, зачёсывая длинные светлые волосы в высокую причёску. Глаза сегодня на несколько оттенков бледнее — не того ярко-оранжевого цвета, что всегда. Наверное, из-за сна. В котором, кстати, они у меня вообще были шоколадно-карие. Великие Корни, да какой ещё «шоколад»? Не существует его. Это всё мне приснилось.
Поразмыслив немного у ниши, где хранятся одежды, выбираю самые смелые — интенсивно-фиолетовые, почти чёрные, отчаянно приталенные и развевающиеся при ходьбе. Довершаю образ обручем из тёмной лозы, яростно контрастирующим с цветом моих волос. Буду считать сновидение пророческим. В конце концов, я давно мечтала так поступить.
Глава 8. Редкий цвет
— Илла Ийеви, — мягко произносит старший учитель. — О чём вы сегодня говорили с учениками?
Я мило улыбаюсь. Он сидит на противоположном конце комнаты, соблюдая пристойную дистанцию. В голове невольно мелькает мысль, как нелепо бы смотрелась подобная сцена в том мире из сна.
— Об одиночестве и общении, иллис Эуилло.
— И чем же тебе так не угодило одиночество, что ты решила смущать юные умы идеями о бесцельном общении?
Я делаю медленный вдох и выдох, набираясь решимости.
— Илис Эуилло, я не считаю дружеское общение бесцельным.
Он морщится, услышав словечко, которому место разве что в лексиконе непослушной молодёжи. Устало вздыхает и трёт изящными пальцами лоб, опустив его на ладонь. Волнистые тёмные волосы при этом падают вперёд красивыми длинными прядями.
— Илла Ийеви, — после короткого молчания начинает он. — Нам и так хватает проблем с этим новым так называемым «дружеским» движением. Всё больше и больше молодёжи подвергается пагубному влиянию. Родители бьют тревогу. Но ты-то должна бы понимать! Ты ведь уже немало лет ходишь по Корням!
— Что именно я должна понимать, иллис Эуилло? — я дерзко склоняю голову набок. — Если причину такого запрета — то, боюсь, я её не понимаю. Причём с каждым прожитым годом это непонимание усиливается. Детям нравится проводить время в разговорах; они никому при этом ничем не вредят; напротив, делятся друг с другом уже имеющимися знаниями и мыслями. Так почему же…
— Ну как же это «не вредят», — сердится старший учитель. — А впустую потраченное время, которое можно было использовать для действительно полезных вещей? А глупые и опасные идеи, которые распространяются, подобно лесному пожару?
— Это совсем не…
— Нет, илла Ийеви, делиться знаниями и мыслями с детьми имеют право только их родители и учитель в обучальне — и то не совсем так, как делаешь ты.
— Нас с сестрой воспитывали иначе. И ничего.
— Где же «ничего»? — аккуратные брови старшего удивлённо взлетают вверх. — Печальные итоги подобного воспитания я вижу сейчас прямо перед собой.
Я гляжу на него молча. Внезапно и со всей чёткостью осознавая, что сценарий из сна повторяется наяву. Только вместо толстенького лысеющего «Петра Александровича» — утончённый и изящный иллис Эуилло, чей возраст (и, по его мнению, мудрость) выдают лишь морщины на лбу.
И я знаю, что будет дальше.
— Мы со старейшиной достаточно долго закрывали глаза на это, — произносит старший учитель, и в самом деле картинно опуская веки. — Но посмотри, илла Ийеви, хотя бы на свои нынешние одежды. Мы дети Корней; мы братья и сёстры деревьев и птиц. Разве пристало нам облачаться в цвета, чуждые природе?
— Природе никакие цвета не чужды, — бормочу я, с трудом удерживаясь, чтобы не оглядеть своё платье. — Все они у неё есть. Назвать растения, которые обнаруживают именно этот оттенок?