— О неподражаемая Эфия-зифа, чьи бездонные очи таят в себе столько неразгаданных тайн! — нараспев произносит сийх, покачиваясь в такт своим словам. — О любимейшая из наших жён, ярчайшая драгоценность нашего гарема!
Я слушаю молча, почтительно склонив голову, и жду момента, когда можно будет взглянуть ему в лицо — по слащавому голосу пока ничего не понять.
— Видят небеса, как мы привязаны к тебе, о дивный цветок с лепестками цвета липового мёда! Как танец твоих движений каждый раз ласкает взгляд, заставляя наше царственное сердце биться сильнее!
Судя по всему, правитель всё-таки на меня сердится. Обычно он куда красноречивее.
— Нижайше благодарю за хвалу, которой я недостойна, о добрейший и благороднейший из владык, — я решаюсь наконец поднять голову и, действительно, натыкаюсь на хмурый взгляд маленьких раскосых глаз. — Поведайте же, чем я, неумная, вызвала ваше недовольство, почтенный супруг?
Сийх хмурится сильнее и поднимается на ноги со своего коврика. Он ещё совсем не стар. Пожалуй, два года назад, когда я здесь только очутилась, его можно было даже назвать привлекательным — по крайней мере, на местный вкус. Но с тех пор многое изменилось. Война с соседней державой изрезала молодое ещё лицо морщинами, выпила из тела соки, обнажив неподобающую правителю худобу.
— Причина нашего недовольства, о прелестная супруга, в твоём неуместном поведении на вчерашнем пиру, — переходит он к делу, уже зная, что со мной лучше говорить прямо. — Мы горячо желаем знать, действительно ли ты в беседе с послом произнесла те слова, что нам сегодня на рассвете передали свидетели?
— Это зависит от того, о каких словах идёт речь, о проницательнейший сийх, — бормочу я, покрываясь мурашками.
Супруг смотрит на меня долгим тяжёлым взглядом. Я выдерживаю, не отводя глаз. В конце концов он вздыхает, вынимает из-за пазухи крошечный свиток и читает вслух:
— «Женщины — не игрушки и не вещи. У них есть чувства, сознание и воля. Они способны сами решать, как и с кем им жить, чем заниматься и какие носить одежды. Способны делать почти всё, что умеют мужчины, и вовсе не обязаны им подчиняться».
— Ох, — только и выдыхаю я. Потом спохватываюсь: — Но вы всё не так поняли, о милостивейший владыка! Это говорилось не всерьёз… Если бы благородный свидетель, запечатлевший эти слова, также передал бы то, что прозвучало ранее…
— При всей нашей любви к тебе, о неповторимая Эфия-зифа, никакие иные слова не могут оправдать тех, что я только что озвучил.
— Нет, нет… Всё не так… Мы с достойнейшим послом говорили о невозможных устройствах общества, об абсурдных обычаях — и то, что я сказала, лишь нелепый плод моего скудного воображения, лишь глупость, место которой в…
— Хватит, о несносная, — тон супруга меняется так резко, что я в страхе умолкаю. — Довольно с нас твоих выходок. Кто, скажи, дозволил тебе разговаривать с послом на такие темы? Уже один этот проступок требует наказания. Мы приказываем тебе: собирай вещи. Ты отправляешься в Яшмовый дворец.
Я замираю. Яшмовый дворец, который сийх посещает ровно раз в год, судя по перешёптываниям других жён, скорее тюрьма. Но не только эта мысль заставляет меня содрогнуться: свет, падающий сквозь прозрачную крышу, такую же, как и в общем зале гарема, концентрируется за спиной стоящего чуть боком ко мне правителя двумя едва заметными всполохами, по форме напоминающими крылья…
Преломление света, да, зеленоглазый? Выход энергии?
— А не пошли бы вы сами, о заботливый супруг, — внезапно спокойным голосом и с лучезарной улыбкой предлагаю я, — в свой Яшмовый дворец? Какого демона! — я срываюсь на крик. — Я же прошла испытание! Почему всё снова повторяется? Я что, вечно теперь должна жить в этом дне сурка, эом вас засоси?
Пёстрый, невообразимо пушистый комок кидается на меня, чуть не сбив с ног. Я отшвыриваю прочь усатую предательницу. Сийх смотрит холодно и убийственно. Светящиеся крылья за его спиной набирают плотность, обрастают перьями — если, конечно, это не плод моего воображения.
А потом всё резко погружается во тьму.
Глава 17. Выбор
— Давай поговорим спокойно, Ева.
Я ошарашенно оглядываюсь: меня снова какими-то неведомыми силами забросило прямиком в кабинет Петра Александровича. Всё точно так же, как раньше, вплоть до мелких деталей. Вот в органайзере на его столе та самая ручка, толстая и неудобная, которой я строчила заявление по собственному желанию. А вот, поверх стопки других бумаг, и само заявление — свой размашистый психованный почерк я не узнать не могу.