— Присаживайся, — любезно предлагает директор.
Я презрительно кошусь на стул для посетителей и остаюсь стоять.
Его губы чуть заметно дёргаются в подобии улыбки — и в следующий миг я обнаруживаю себя сидящей напротив.
— Очень символично, — изрекаю я, бесстрашно глядя ему в глаза.
Пётр Александрович разводит руками — мол, ничего не могу поделать.
— И что дальше? Сотрёте?
Теперь он улыбается во всё лицо, приводя меня в замешательство.
— Нет, Ева, нет. Стирать тебя никто не будет — пока. Ты же не думаешь, что ты первая, кто сопротивляется? Так часто бывает. Волевым людям, привыкшим самостоятельно принимать решения и управлять своей жизнью, трудно принять факт, что кто-то будет теперь делать это за них. Ещё труднее тем, кто при жизни всегда стремился выделиться из толпы, противопоставить себя обществу — даже если это толкало его на совершенно нерациональные поступки, — он многозначительно трогает себя за нос и кивает на меня.
Я бессознательно тянусь к своему носу и нащупываю привычное металлическое колечко. Надо же, даже пирсинг на месте. Я — Ева.
— А нельзя было объяснить по-человечески, что происходит? — огрызаюсь я, отводя взгляд. — Про спросить согласия уже молчу.
— Скажи, ты объясняешь пятиклашкам методику преподавания русского языка? — он откидывается на спинку своего кресла и щурится. — Расписываешь цели и задачи каждого урока, перед тем как его начать? Спрашиваешь, согласны ли они учить твой предмет?
— Это другое. По крайней мере, я объясняю правило, перед тем как давать на него упражнения.
— Конечно, другое. На самом деле разрыв между мной и тобой куда больше, чем между учителем и пятиклашкой. Во много раз больше. А упражнения тут такие, что никакие правила не помогут; скорее, даже навредят.
Я снова поднимаю на него глаза:
— Кто вы такой?
— Твои предположения? — улыбается он.
— Бог?..
Он смеётся.
— Ожидал от тебя чего-нибудь пооригинальнее. Нет, Ева, я не бог. Ни в одном, боюсь, смысле этого слова.
— Дьявол?
— Чуть ближе, но всё ещё очень далеко, — пожимает плечами он. — Ладно, ангел мой, не в этом суть. Давай не будем терять силы и подумаем, что делать дальше.
— Делать — с чем? — настораживаюсь я.
— С твоим решением. Ты возмущена тем, что тебе не дали выбора. Так вот он, выбор. Согласна ли ты быть ангелом?
— И что будет, если я откажусь?
— То же самое, что со всеми остальными душами умерших. Прости, объяснять подробно не буду — не потому что не хочу, а потому что это очень трудно и долго, если вообще возможно.
Я молчу, пытаясь разобраться, в чём подвох.
— Давай я помогу тебе принять решение, — вздыхает Пётр Александрович и машет рукой куда-то в сторону.
Я оборачиваюсь.
В воздухе у стенда со школьной документацией парит, словно подвешенное на незримых нитях, тело паренька из супермаркета. Его зелёные глаза открыты, но не похоже, что он что-то ими видит. Рядом, на подоконнике, примостилась — ну надо же — Харли собственной персоной. Как ни в чём не бывало задрала заднюю ногу и старательно вылизывает короткую пёструю шёрстку, не обращая абсолютно никакого внимание на происходящее.
— Ты — его шанс на реабилитацию, — тихо говорит директор. — Который он утратит, провалив это задание.
— Что с ним будет? — я не могу отвести взгляда от остекленевших зелёных глаз.
— Как он и сказал. Его сотрут. Проступок был слишком серьёзен, хоть позже он и раскаялся.
Я бросаю на Петра Александровича быстрый взгляд и сразу же по его лицу понимаю, что расспрашивать о подробностях бесполезно.
— А если я соглашусь?..
— Он останется твоим провожатым несколько следующих миссий. Затем, скорее всего, продолжит помогать новеньким ангелам.
— А… сам больше ангелом не станет?