— Вот, кстати, и наш информатор, — сообщает посол, указывая на него кивком. — Приглядитесь, Эфия-зифа, он прислуживал вам во дворце. Пообещайте слушаться его во всём, и тогда переговоры пройдут так, как нужно.
Я изображаю удивление и пользуюсь случаем, чтобы взглянуть на довольно скалящегося евнуха. Зеленоватые искры в его глазах бьют током, и ног своих я уже не чувствую.
— Идёмте, госпожа, — спокойно произносит он.
Солдаты расступаются, освобождая путь процессии. Впереди едут верхом несколько охранников, за ними, на неописуемо грациозном вороном жеребце — сам король. Следом на своих двоих спешит посол, а за ним по пятам и мы с зеленоглазым. Последний толкает меня в спину с показной грубостью.
— …порастеряли бдительность, — доносится насмешливый голос спереди, из-за плотной шеренги пехотинцев в самом первом ряду.
Ему отвечает знакомый (аж сердце ёкает) голос моего супруга, одновременно медоточивый и сухой. Примерно таким тоном он со мной разговаривал в момент нашей последней встречи. Слов не слышно; однако можно не сомневаться — яда в его речах столько же, сколько мёда.
— Даже не знаю, что ещё может заставить вас передумать… — первая шеренга тоже расступается, чтобы дать дорогу королю, и я вижу говорящего: худощавый и долговязый человек с хитрым лисьим лицом. Он поворачивает голову в нашу сторону, внимательно оглядывает процессию, остановившись взглядом на мне, и с издёвкой выкрикивает, чтобы сийх расслышал через разделяющее их расстояние: — Может быть, жизнь одной из ваших жён?
Меня внезапно бросают на землю, и я пребольно обдираю коленки об укатанную поверхность дороги, про себя обещая однажды отплатить зеленоглазому за это. Поднимаю голову и натыкаюсь на взгляд стоящего напротив в удалении сийха. Конечно, в этих тёмных глазах ничего нельзя прочитать, тем более на таком расстоянии. Если там вообще есть что читать.
Противный звук неторопливо вынимаемого из ножен кинжала заставляет меня повернуть голову, но в следующий миг меня грубо хватают за волосы, а к горлу прижимается холодное лезвие. Я вздрагиваю, совсем не понимая, что происходит, но беру себя в руки. Должно быть, этого требует их чёртов план. И конечно, меня случайно забыли предупредить о такой мелочи.
Зато и в лице моего супруга, кажется, что-то неуловимо меняется. Интересно, он так хорошо играет свою роль в этом спектакле; или тот, с крыльями, лишь гостил в его теле во время нашего разговора?
— Наша благословенная жена — вернейшая подданная Сийхата и, несомненно, с превеликой радостью готова отдать свою малозначимую жизнь во славу его.
Я распахиваю глаза. Хитролицый переговорщик рядом со мной хмыкает. Рука зеленоглазого сжимает плечо.
И до меня начинает с запозданием доходить… Во-первых, довольно глупо было надеяться, что сийх поступится государственными интересами ради одной из многих своих игрушек, пусть даже и любимой. А во-вторых — как, скажите на милость, моя жизнь поможет северянам развязать войну? А вот смерть…
— Однако же спешу предупредить, о неразумные, — продолжает выкрикивать сийх с другого конца поля, и голос его, не теряя ни капли сладости, становится ледяным. — Жесточайшая кара настигнет тех, кто дерзнёт совершить сие богомерзкое деяние.
Тысячи сийхатцев за его спиной издают дружный воинственный клич; но даже сквозь этот шум я слышу, как где-то позади меня возмущённо препирается с кем-то посол — план дескать, был иным, и казни заложницы в нём не было. Лезвие клинка прижимается к горлу теснее.
Постойте, постойте… Я готова к смерти, но если это произойдёт сейчас — как раз и начнётся война! Тысячи погибнут.
Выходит, в этот раз я должна не умереть, а… выжить?
Глава 22. Скрытая суть
Пока я судорожно соображаю, как, во имя дьявола, выпутаться из ситуации, когда до конца жизни осталось одно движение руки палача, всё снова решают за меня.
Я лишь краем глаза вижу чей-то сапог, выбивающий кинжал из рук того, кто держит его у моего горла. Потом меня сшибают с ног, вздёргивают вверх и швыряют на спину невесть откуда взявшейся лошади, пребольно отбив рёбра об луку седла. Я верчу головой и хватаю ртом воздух, отчаянно пытаясь понять, что происходит — так себе вид для ангела, пожалуй. Но люди, крики, земля под копытами коня, бряцание оружия — всё сливается в одну сумасшедшую, болезненную карусель.