Память нахлынула обрывками, горячими и стыдными. Вечеринка. Этот ужасный парень, Никита. Сильные руки, уводящие ее прочь. Взгляд Марка в свете фар — серьезный, надежный. Обстоятельства, запершие их в машине. Алкоголь. Его прикосновения, которые сначала согревали, а потом заставляли гореть… Алиса зажмурилась, чувствуя, как по щекам разливается жар. Они переспали. В машине. С мужчиной, которого видела первый раз в жизни. Ну ладно, второй. И это было великолепно.
Комната была огромной, почти пустой, в стиле «минимализм», который выглядел как интерьер гостиничного номера премиум-класса: ничего лишнего, только дорогая серая кровать, пара дизайнерских тумб и панорамное окно, за которым бушевала уже утихающая метель. На одной из тумб аккуратно лежала ее одежда — то самое злополучное платье, аккуратно сложенное, а сверху — ее собственное, сухое и теплое белье, там же ее сумочка. Рядом стояла бутылка воды , одна единственная таблетка, видимо от головы, и лежала записка с размашистым почерком:
«Алиса, здравствуй. Ни о чем не волнуйся, прими спокойно ванную и выходи, как будешь готова. И выпей таблетку. М.».
«Выходи, как будешь готова ». Звучало как приглашение, а не приказ. В душе шевельнулось что-то теплое и смущенное. Она выпила воды, решила не пить таблетку, так как ничего совершенно не болело, лишь слегка саднило между ног при ходьбе. Быстро приняла душ в шикарной душевой кабине из черного камня, наскоро натянула свое платье. Оно напоминало ей о вчерашнем кошмаре, но сейчас, здесь, это чувство приглушалось другим, новым и тревожным.
Дом был тихим, будто вымершим. Алиса осторожно вышла из комнаты в просторный, светлый коридор с паркетным полом. Она спустилась по широкой лестнице, прислушиваясь. Никого. Только тиканье огромных часов где-то в гостиной.
Она уже хотела окликнуть Марка, когда до нее донеслись голоса. Мужские. Из-за приоткрытой двери в какой-то кабинет. Один — низкий, властный. Марк. Второй — молодой, сдавленный, на грани истерики. Он показался до боли знакомым. Ледяная волна прокатилась по ее спине.
«…я не знал, что она такая психованная! Я просто переборщил, пап!»
Алиса замерла, прижавшись к стене. Сердце заколотилось так громко, что ей казалось, его слышно по всему дому. Пап?
— Ты переборщил? — голос Марка звучал холодно, как лезвие. — Ты пытался изнасиловать девушку в моем доме. Я не давал тебе уроков этикета, Никита? Или просто не учил быть человеком? Мне стыдно, что я тебя таким воспитал.
Никита. Это был тот самый парень. И Марк… Марк был его отцом. Мир перевернулся и рухнул у нее под ногами. Она машинально прикусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Ладно, ладно, виноват! — заныл Никита. — Но теперь главное — чтобы она не пошла в полицию! Ее же надо уговорить, замять это! Ты же можешь с ней поговорить? Ты… ты умеешь убеждать. Деньги ей предложи, она же как раз бедная студенточка- сиротиночка, да что угодно! Скажи, что я не в себе был, что она сама спровоцировала!
В ушах Алисы зазвенело. «Убедить ее. Предложить деньги». То самое теплое, что грело ее с утра, превратилось в комок грязного льда в желудке.
Наступила пауза. Алиса, затаив дыхание, ждала, что скажет Марк. Ждала, что он взорвется, выгонит сына, скажет что-то в ее защиту.
— Не надо говорить мне что делать, Никита. Я сам с этим разберусь. Алиса не пойдет в полицию, это я знаю точно, — наконец произнес Марк. Его голос был ровным, обдуманным. Деловым.
Больше ничего. Ни осуждения, ни гнева. Просто констатация факта. Как будто речь шла о сломанном контракте, а не о судьбе живого человека, которую его сын едва не сломал.
— Отлично! — в голосе Никиты тут же появились нотки облегчения и прежней наглости. — Я знал, что ты все уладишь. Ты всегда все улаживаешь. Скажешь ей, что это было недоразумение?
Еще одна пауза.
— Я скажу ей то, что нужно сказать, — произнес Марк, и в его тоне впервые появилось напряжение. Но Алиса уже не слышала его. Она услышала только фразу «то, что нужно сказать». Значит, была какая-то версия, какая-то выгодная им история. А ее чувства, ее боль, та ночь… все это было просто помехой, которую нужно «уладить».
Слезы застилали ей глаза, и она, не помня себя, бросилась к двери. Ее ноги сами понесли ее. Она нащупала в прихожей свои туфли, сдернула с вешалки первое, что попалось под руку — дорогое, тяжелое мужское пальто, — и выскочила на улицу. Ледяной воздух обжег легкие, но не мог обжечь боль внутри. Она бежала по глубокому снегу, не разбирая дороги, слепые слезы тут же замерзали на щеках. Удивительно, но на выходе из коттеджа не было ни охраны, ни церберов, ни прочего прилагающего по статусу. Как будто все идет так, как и должно, своим чередом.