Я поздравил Вельо за решительность и поцеловал его. По площади разнеслось «ура!». Петко передал Вельо винтовку и пистолет, а девушки затянули партизанскую песню. Когда песня кончилась, Вельо поднялся на лестницу и крикнул во все горло:
— Товарищи, дорогие односельчане, наступил и для меня час расплаты с фашизмом. В этот вечер я принимаю обязательство служить с оружием в руках нашей славной Рабочей партии и до конца выполнить свой партийный долг. Клянусь вам и всему нашему народу, что не пожалею жизни своей ради свободы и счастья нашего рабочего класса!
Произнеся клятву, Вельо поцеловал оружие, обнялся на прощанье с отцом и сестрой и занял место в партизанской колонне.
Бойцы затянули песню, а крестьяне хлопали в такт ладошами и кричали:
— Ребята, приходите почаще, с вами нам спокойнее и веселее!
Многие из партизан не слышали приглашения. Они уже отдалились и шли, увлеченные бодрыми словами песни:
Один за другим расходились крестьяне по своим домам. Дед Стоян остался на площади один и слушал партизанскую песню, пока она совсем не затихла. Вернувшись домой, он вздохнул и сказал:
— Лучше умереть бойцом, чем заживо гнить в фашистской тюрьме.
Филиповцы отстояли от Мисловштицы всего в пяти километрах. В этом селе имелось свое общинное управление и полицейский участок, но у нас там не было человека, который бы доставлял нам нужные сведения.
Прежде здесь была большая и активная партийная организация. Большинство ее членов работали шахтерами в Пернике, где были привлечены в партию Димитровым и Темелко Ненковым. Год за годом росли они под ее крылом, разнося коммунистическую правду. Многие из них выполняли в 1923 году работу, связанную с риском для жизни. Тогда, после поражения Сентябрьского восстания, надо было создать подпольный канал для переброски в Югославию старых революционеров, которым угрожала неминуемая смерть.
Теперь этих людей не было в селе. Некоторые погибли, других выслали, третьи — эмигрировали. Партийной организации не существовало. Но революционные традиции продолжала молодежь — юноши и девушки, многие из которых жили теперь в Софии. С некоторыми из них я поддерживал связь, а они, со своей стороны, время от времени наезжали в село, чтобы довести до сведения своих земляков правдивые слова партии, и поддерживали бодрость духа у многих людей, которые прежде симпатизировали нашей борьбе, а теперь сникли, напуганные террором.
Полицейский участок и общинное управление очень нас соблазняли. Соблазн этот усиливался еще и тем, что Вельо днем разведал все об охране общины, а также о численности полицейских, и не предвиделось особых препятствий для нашего нападения в этот же вечер. К тому же полиция потеряла наш след, и мы поэтому располагали достаточным временем, чтобы перейти в другой район. Решено — сделано. Еще в пути мы разработали план. Одна группа будет действовать против общины, а другая — против полицейского участка. Первая группа состояла из трех человек, во второй были все остальные.
К селу мы подошли незамеченные никем. Никто не догадывался о нашем присутствии даже, когда мы заняли исходные позиции для атаки. Огороды и сады служили нам превосходным укрытием.
Поскольку архив общины помещался на втором этаже частного дома и у нас не было времени вытаскивать его на дорогу, мы сожгли его на месте, своевременно предупредив живущих в нижнем этаже, чтобы они покинули помещение. Когда я сообщил об этом владельцу дома, его маленькая дочка, показывая на окно, спросила:
— Дяденька, вы ведь не поджигаете дома?
— Никогда, девочка, но на этот раз у нас нет времени вытаскивать архив. Государство вам построит новый дом.
Вскоре архив был объят пламенем, и мы ушли помогать второй группе, действовавшей против полиции.
Участок помещался в легкой постройке. Перед домом не было никакой ограды, и вход в него был прямо с улицы. Но с боков дом был огорожен высокой каменной стеной, перескочить через которую было непросто. Позиция полицейских была выгодной. Они заблаговременно подготовили на чердаке позиции, удобные для отражения нападения, и оттуда обстреливали из автоматов всю улицу и противоположные дома, в которых жили наши люди.
Симка Гюрова — мать нескольких детей, большинство которых было членами РМС, — с самого начала перестрелки подошла к окну и стала смотреть, что происходит. Она беспокоилась о своем муже — человеке сознательном, которого староста назначил в сельскую стражу. Поскольку ему предстояло на следующий день молотить, он попросил какого-то односельчанина поменяться с ним сменами — он в первую, а тот во вторую. Так и сделали. Но не к добру это было для славного деда Гюро.